Вот какие нас одушевляли чувства, и я помню, что лишь один единственный раз я открыл в себе нечто похожее на горечь. Это, когда юна в последнем своем письме написала: «Да, теперь все кончено. И теперь я скоро приеду домой». — «Все кончено», подумал я. «Она забыла нас, она даже не стремится свидеться с нами». «Это вполне естественно», думал я далее: «чем мы, старые люди, можем возместить ей широкий белый свет и все его великолепие?» Но в душе я ощущал какую-то громадную, жгучую пустоту, и даже последние сердечные приветы Маргит я не сумел истолковать себе иначе, как слабую попытку остаться мужественной до конца. Мне представлялось, что я вижу, как она плачет, сидя одна в своей комнате в последний вечер, плачет, быть может, пока не заснет, как несчастное дитя, очнувшееся от прекрасной грезы и снова очутившееся среди холодной действительности. Точно в лихорадке, дрожал я от озноба весь тот день, когда Маргит, как я знал, должна была вернуться. Я думал, что, может быть, теперь, когда она приедет обратно, она будет совсем другой. Я почти желал, чтоб она отложила свое возвращение, желал, чтоб мне осталось еще несколько дней той жизни, которая мне сделалась так дорога. Мне казалось, что сама она, когда я увижу ее вновь, нарушит мое счастье, отнимет у меня радость, которой я наслаждался. Я даже боялся вновь увидеться с ней, боялся, как мальчик, думающий, что кажется юным и наивным, когда разговаривает с девочкой-ровесницей, пленившей его фантазию.
Всего этого я не понимал тогда так, как это было. Я только чувствовал, что все то, чем я, казалось, долгое время обладал и чему так радовался, должно внезапно исчезнуть. Я был единственным лишним лицом в этом кружке, где случай сделал меня терпимым членом, и тысячи раз сожалел я о том, что допустил себя выйти из скорлупы, ограждавшей меня до сих пор от всякого соприкосновения с жизнью других людей.
Между тем, я так живо представлял себе свои чувства при предстоящем свидании с Маргит, что самая встреча произвела на меня совсем не то впечатление, какого я ожидал. Первое, что я, собственно говоря, почувствовал, это то, что все осталось так, как было, что ничто не изменилось, и я почти разделял радость стариков, что теперь Маргит снова с нами. У меня было такою ощущение, будто жизнь, помимо моей воли, вошла в новую колею, и я следил за этим удивительным ощущением, полный необъяснимого предчувствия, говорившего мне, что меня ждет неописуемое счастье.
И вот, мой старый друг стал мне однажды вечером рассказывать о Маргит. «Ты верно думаешь, что она наша дочь», сказал он. «Да и вполне естественно, что думать иначе ты не мог бы. Но это единственное счастье», прибавил он, «которого я не испытал в жизни. У нас с женой никогда не было своих детей».
Я сидел и думал о том, что слышал; мне не казалось странным, что он лишь теперь рассказывает мне это, мне только казалось, что я уже слышал это раньше, и что это разумеется само собой.
«Не понимаю, как я раньше тебе этого не сказал», прибавил учитель.
Я об этом не думал. Я только сидел и радовался, что это каким-то удивительным образом случилось, и что мне пришлось это узнать. Я этого не понимал, но мне казалось, что каким-то непостижимым способом это приближает ко мне Маргит. Тем временем старик рассказал мне романтическую историю об одной женщине, с которой он состоял в дальнем родстве, и которая послала за ним в свой смертный час, после того, как произвела на свет девочку. Из рассказа своего старого приятеля я получил, впрочем, впечатление, что эта женщина была не такой, какой он считал ее под влиянием своего доброго сердца. Он сказал мне, что она была несчастна и покинута и только одного желала — умереть спокойно. Он увез к себе Маргит от смертного одра ее матери, и на личике новорожденного ребенка ему почудилась, по его словам, улыбка, когда он в первый раз наклонился над ее колыбелькой.
Все это рассказал он мне и был, повидимому, изумлен тем, что я, интересовавшийся малейшим пустяком, имевшим отношение к моим друзьям и их жизни, не нашел даже нужным что-нибудь ответить на это. Я и сам чувствовал, что должен был произвести странное впечатление. Но я не мог стряхнуть с себя грез, которые овладели мной, над которыми она царила с такой силой, что мне почти делалось больно. Я так был преисполнен этим, что не мог остаться ужинать, как всегда. Я простился и пошел домой с трепетом ликования в сердце.