Что Маргит одинока в жизни, вот все, о чем я мог думать, — одинока, как я, и даже более меня. Когда старики когда-нибудь умрут, никто не будет справляться, жива ли она или умерла. Тогда на меня одного можно ей будет положиться, я буду ей отцом, братом и другом. Все другое исчезло перед этой мыслью, полной такого ошеломляющего блаженства, что никакая музыка никогда но звучала для меня так сладостно, как это безмолвное ликование, объявшее все мое существо и вызывавшее слезы на мои глаза.
«Маргит!» говорил я сам себе, «Маргит!» И я ходил по своей комнате с таким чувством, точно Маргит должна услышать мой голос и явиться на мой зов.
Вся жизнь пронеслась передо мной в эти минуты. Голая, пустая, бедная радостями, но заключившаяся непонятным ликованием, проходила она передо мной в меланхолическом, трепетном свете воспоминаний и надежд. Я стал думать о женщинах, которых любил, и о тех, о которых воображал, что люблю их. Пустые, холодные женщины без сердца и без души, полные расчета, хитрости и притворства, женщины, продававшие самих себя, красоту свою и тело — в них было лишь одно, что могло примирить с ними: беспредельно могучая чувственная прихоть. Я видел их перед собой одну за другой, и мне казалось, что они ускользают от моего взора, ускользают в далеком тумане, обволакивающем прошлое. Мне казалось, что я жил раньше, не видя и не понимая. Ничего, кроме них, не видел я в жизни, и в своем возбужденном состоянии я думал теперь, что по их вине я так долго шел точно в стороне от своей собственной жизни, что по их вине я был бесполезным человеком, жившим только для самого себя.
Я был полон счастья, не знал сомнений, не знал страха. Ибо к Маргит я не чувствовал никаких любовных вожделений. Я смеяться стал бы над самим собой, еслиб мне пришла мысль назвать то чувство, которое я питал к ней, любовью. Я был только счастлив возможностью находиться вблизи от нее, а думать далее, заглядывать вперед, не имел силы.
Но прошла зима, и наступила весна, и все это время я жил своей новой жизнью с этими тремя существами, составлявшими мое счастье и цель моего бытия. Маргит с каждым днем хорошела, и мне казалось, что она все более и более как-бы сближается со мной. Она обращалась ко мне, когда говорила, — быть может, потому, что после поездки в Стокгольм ей много хотелось узнать такого, о чем я мог рассказать ей. И я, действительно, рассказал, и между нами образовался точно целый мир мыслей и интересов, ткавших свою сеть вокруг моих чувств и привлекавших меня к девушке. Перехода от зимы к весне мы совсем не заметили, точно так же, как я совершенно не заметил, когда мои чувства к Маргит приняли другую форму. Но когда наступила весна, она стала гулять со мной вдвоем, потому что старики не могли ходить так далеко, и однажды я сказал ей, как горячо я к ней привязался, и какой богатой она сделала всю мою жизнь. Я совсем смутился, когда увидел, что она плачет, и еще более взволновался, когда она взяла мою руку и, не говоря ни слова, удержала ее в своей. «Бога ради», — сказал я, — «поймите меня! Вы не должны думать, что я когда-либо желал чего-нибудь такого, чего вы не могли бы мне дать. Мне только хочется, чтоб вы знали, как бесконечно счастлив я, благодаря вам». Тогда она перестала плакать и ответила: «А что же это, чего я не могла бы вам дать?» Ее голос, ее взор, весь ее облик, как будто ласкали меня. «Маргит! Маргит!» — воскликнул я. «Я старик!» — «О!» Она стала смеяться надо мной, смеяться, как ребенок. И мы, обнявшись, продолжали свою обычную прогулку, между тем, как птицы легко щебетали над нашими головами.
Вот эту-то минуту я и хотел бы вырвать из моей жизни, и, когда я думаю о том, как счастлив я был тогда, судорога сжимает мне сердце. Но я был счастлив тогда, так счастлив, как не могут быть люди, и внутри меня небо было выше, чем земное небо, и солнце и звезды с такою легкостью меняли там места, с какой часы чередуются для детей земли. Ах, я ходил, точно сумасшедший. Я готов был целовать прах под ногами Маргит и подол ее платья, я готов был носить ее на руках, хотел поднять ее высоко-высоко, куда не могла бы проникнуть земная скорбь. Я помню все, что было в это время, и все-таки мне кажется, что я ничего не могу вспомнить. Это как воспоминание о гениальной музыке. Я все помню, в голове проносятся такты, которые я могу напевать, затем они вновь исчезают, и в памяти осталось лишь одно трепещущее чувство, которое плачет и ликует, стонет и смеется, но которое полно жизни, как любовные объятия.