И я скользил по волнам этого счастья, забыв о своих годах, забыв обо всем, что у меня было в жизни, и вот настал день, когда зазвонили церковные колокола, и я должен был встретиться с своей невестой в маленькой гостиной, где мы целый год почти прожили вместе, и где Наполеон со своими генералами был усеян радужными, солнечными пятнами, между тем, как на противоположной стене свет, преломляясь в хрустальных призмах люстры, отражался на Мадонне с Младенцем, возносящейся к нему на облаках и окруженной ликующим поклонением земных и небесных святых.
Но раньше этого дня я пережил ночь, представлявшую странный контраст со всей той жизнью, которая так тихо и неожиданно сделалась моим уделом.
То была ночь перед моей свадьбой; я ходил один по своим комнатам, которые должен был теперь покинуть, и мысли мои меланхолически останавливались на прошлом. Был конец августа; шел год с небольшим с того дня, когда вся судьба моя начала изменяться. Светло и ярко сиял месяц за моими окнами, тихо было на улице, и медленно ходил я взад и вперед, прощаясь с своей старой жизнью. Мои мысли и воспоминания словно цеплялись за мебель, за обои, стены, даже за самую атмосферу этих комнат, где я прожил столько лет, и мне почудилось, что все мои прежние мысли, все незначительные воспоминания, сохранившиеся в моей старой жизни, нашептывают мне свои безмолвные речи и навевают на меня смутные грезы, полные предчувствий будущего. Сердце у меня так разнежилось, как это бывает, когда чувствуешь благодарность и точно ищешь кого-нибудь, кому можно было бы ее доказать. И я думал о чувствах, с которыми я ожидал того, что должно наступить.
Тогда вдруг меня поразила мысль, что в течение всего этого года я жил не так, как прежде, сделался другим, позабыл о своем прежнем я, как забывают о платье, которое перестают носить. Все, что было, встало из тени минувшего, поднялось, как бы мне угрожая, из мрака самого бытия, и впервые я вспомнил, что не говорю больше с тем, с другим, когда остаюсь один. Сначала я улыбнулся этому открытию, как какому-то странному ребячеству, но в то же время мне сделалось как-то удивительно жутко. Точно я забыл что-то, чего не в праве был забывать, точно счастье сделало меня несправедливым, нерадивым. Я точно уклонился от исполнения какого-то долга. И пока я думал об этом, я внезапно вздрогнул. Голос, так часто звучавший во мне раньше, заговорил впервые в течение всего этого последнего года. Отчетливо и явственно, как еслиб я не был один в своей комнате, услышал я его слова: «Не делай этого! Не делай этого! Не делай!»
Неизъяснимый ужас овладел мной. Чего он хочет от меня? Чего хочет этот голос? Почему заговорил он как раз теперь, когда прошлое было погребено, и я едва-едва успел почувствовать себя счастливым? Точно насильно возвращаясь к былому, я начал думать и разговаривать, как прежде, и мысленно произнес: «Чего ты хочешь от меня?» «Хочу спасти тебя», — ответил голос. «Почему не говорил ты раньше?» — продолжал я. «Я говорил и говорил, но ты меня не слышал», прозвучал ответ. «Поздно теперь», возразил я, «поздно». «Сегодня еще нет, а завтра будет поздно», снова ответил тот же голос. «Уезжай, уезжай! Не теряй ни минуты!»
Долго я так ходил взад и вперед, разговаривая с самим собой без слов. Я не могу объяснить, как это было возможно; знаю только, что это было так. Вокруг меня нарастал сумрак, и луна зашла за облака. Я зажег лампу; сделалось светло, но голос внутри меня не хотел умолкнуть. Он говорил так громко, что мне почти казалось, что я его могу слышать внешним своим слухом. Я ломал руки в тоске; час за часом ходил я неустанно взад и вперед по своим комнатам, словно я был обречен не знать покоя как раз в эту ночь. Я ходил и боролся с своими чувствами. Но я не мог подчинить их своей власти, и когда я, наконец, лег в постель, обуреваемый противоречивыми силами, оспаривавшими друг у друга господство над моей душой, я не был похож на человека, собиравшегося на другой день вести невесту к алтарю.
Утром, когда я встал, я был изнеможен, как после долгой болезни; я был бледен, и в том состоянии, в каком я находился, мне казалось, что я состарился в немногие часы, прошедшие с той минуты, как я пожелал Маргит покойной ночи. Но пока я одевался, мысли этой ночи снова погрузились в глубину забвения, а когда я посмотрел в окно, то увидел на улице солнце. Я распахнул раму и впустил в комнату теплый летний воздух. Как еслиб новый совсем человек проснулся во мне, я снова почувствовал прилив радости в своем сердце. Меня поразила мысль, что теперь мне никогда не нужно будет оставаться одному, никогда не придется испытывать этой тоски, этого панического ужаса, который кто-то назвал страхом пред своей собственной природой.