— Кто тут толкует о смерти? — спросил Балу.
— Я знаю, что меня ждет, старый дружище. Знаешь, никогда не думал, что умру вот так, но моя свеча догорает и скоро совсем погаснет. Жаль покидать вас, дорогие друзья. Позаботьтесь вместо меня о девочке.
— Конечно, конечно, — сказал Балу со слезами на глазах. — И скоро мы присоединимся к тебе, старина.
Глаза графа затуманились, как у слепого, он схватил Луи и Балу за руки, потом взял руку Рене и уже не отпустил. Дрожь прошла по его телу, он закрыл глаза и последний раз вздохнул. Тело обмякло, граф Морис де Фонтарс замер в неподвижности, лишь капелька крови скатилась из уголка рта.
Париж
Ноябрь 1918 г
1
После смерти графа прошло меньше двух месяцев, когда в Компьенском лесу было подписано перемирие и военные действия между Францией и Германией прекратились. Изувеченная земля Западного фронта, пропитанная кровью целого поколения, в итоге восстановится, хотя навсегда останется населена призраками. Вопрос, который старик Ригобер задавал себе о внуках, — ради чего все эти мальчики, сотни тысяч с обеих сторон, ради чего они в конце концов погибли? Ради чего, спрашивала себя Рене, в последние недели войны умер ее отец? Ради двух орденов на груди, похороненных вместе с ним, одетым в полную драгунскую форму. «Быть может, когда я предстану в мундире у врат, — храбро пошутил граф на смертном одре, — и святой Петр увидит, что я герой, погибший за Отечество, он закроет глаза на некоторые другие мои прегрешения и все же пустит меня в рай».
Рене вернулась из Арраса в Париж с дядей Луи и дядей Балу, привезла гроб отца для погребения в городе. Виконт Габриель де Фонтарс вернулся из Египта на похороны брата, где, как отметила Рене, присутствовали тринадцать бывших графских любовниц. Ее отец принадлежал к числу учтивых аристократов былых времен и, даже когда оставлял женщину или она оставляла его, обычно сохранял с нею сердечные, а нередко и близкие отношения. Графа любили почти все, и на погребальной службе, состоявшейся в той же церкви, где в следующем году будет венчаться Рене, присутствовали многие знатные семейства Франции, а также целый ряд обитателей Орри-ла-Виль, включая, разумеется, и всех слуг из Ла-Борн-Бланша, из которых иные горько оплакивали кончину своего любимого графа.
Когда провожающие вышли из церкви, Рене, в отуманенном, нереальном, дремотном состоянии сиротства, принимала соболезнования, даже не узнавая тех, кто их приносил. Затем какой-то молодой человек взял ее руку и легонько пожал.
— Моя маменька больна и не смогла присутствовать сегодня на службе, — сказал он. — Но она настояла, чтобы я представлял нашу семью, и попросила выразить наши самые искренние соболезнования.
Рене посмотрела молодому человеку в глаза с ощущением пробуждающегося узнавания.
— Пьер? — сказала она. — Пьер, это правда ты?
— Да, Рене. — Пьер де Флёрьё ласково улыбнулся. — Это я.
— Но где же ты был? — спросила она вдруг с обидой? — Почему не писал? Разве ты не знаешь, как сильно я о тебе тревожилась? Думала, ты погиб.
— Я не погиб, дорогая, но был в лазарете. И теперь мне недостает кое-каких частей тела. — Он пожал правым плечом, и Рене увидела пустой рукав.
— Почему ты не сообщил мне? Ты все время был в Париже? Почему не связался со мной?
— Я думал, ты не захочешь танцевать с одноруким. Не хотел, чтобы ты меня жалела. Думал, будет лучше, если ты сочтешь меня погибшим.
— Глупец, тупой глупец. — И в этот миг слезы, которым она не могла дать волю даже во время погребальной службы, хлынули из ее глаз.
Для сильных мира сего посылать молодежь умирать на поле брани может быть чрезвычайно прибыльным делом, и за годы долгого кровавого конфликта виконт Габриель де Фонтарс почти удесятерил свой капитал. В самом деле, спрос на хлопок и сахар во французской, английской и американской армиях был настолько велик, что виконт приобрел многие тысячи гектаров пахотной земли в дельте Нила, увеличивая и производство, и свое состояние.
— Как ты знаешь, — сказал Габриель Рене однажды в Париже после похорон графа, — твой отец, упокой Господь его душу, верил, что коммерческие дела ниже его статуса. Как я не раз говорил, при его феодальных взглядах на мир ему вправду надо бы жить в каком-нибудь давнем столетии. Думаю, мой брат был счастлив умереть за Отечество, верно? Лично я, однако, предпочитаю быть на стороне победителя в войне — живой и богатый.
— Папà был героем, — отвечала Рене, — а вы трус, прятались в Египте, деньги свои считали.