— А красивая женщина за вашим столиком — ваша жена?
— Да. Я слышал, вы тоже замужем.
— Вы счастливы?
— Вполне. У нас уже трое детей, два мальчика и девочка. А вы?
— У меня дочь. Ей нет еще и года. Правда, мой брак, наверно, не столь удачен, как ваш.
— Мне жаль это слышать.
— Это моя ошибка. Мне следовало выйти за вас, когда была возможность, маленький паша.
Он рассмеялся, и они обнялись снова, на сей раз поцеловавшись в губы.
— Я остановилась в городской квартире Габриеля. Посейчас мне пора возвращаться к столу. У вас есть моя карточка с адресом. Я здесь одна и пробуду в Лондоне еще несколько дней. Прошу вас, приходите. Когда вам будет угодно.
— Даже сегодня вечером?
— Особенно сегодня вечером.
3
По возвращении из Лондона Рене, как она считала, предприняла еще более героическую, нежели в первый раз, попытку переспать с мужем, который теперь окончательно ей опротивел. То был всего-навсего второй и последний супружеский акт в их браке, и Ги де Бротонн счел поистине чудом, а равно и поразительным свидетельством своей мужской силы, что жена и на сей раз забеременела.
— Занимайся мы любовью чаще, дорогая, — гордо сказал он ей, когда узнал о беременности, — детей в нашем доме было бы не меньше, чем у крестьян во французской глубинке.
— Какой ужас, — отозвалась Рене, вспомнив семейство кухарки Урсулы в Бретани с их двадцатью двумя детьми, включая недоумка Элуа, давнишнего ее поклонника.
Второй ребенок Рене, сын, родился в марте следующего, 1922 года. Нареченный Тьерри де Бротонном, а прозванный Тото, младший братишка Мари-Бланш был младенец смуглый, кудрявый, веселый. Не в пример сестре и к большому облегчению матери, он не унаследовал крупный бротонновский нос, и Рене любила его куда больше, чем дочку. Хотя она стала несколько более заботливой матерью, отношения с мужем не наладились, и Рене как никогда много времени проводила в Париже, иногда забирая с собой гувернантку и детей.
Однажды вечером в Париже, через десять месяцев после рождения Тото, Рене отправилась на костюмированный бал и ради такого случая достала свой старый костюм придворного негритенка-пажа времен Людовика XV и сделала черный грим. А поскольку она славилась в обществе как прекрасная танцорка, мужчины, что молодые, что старые, в тот вечер, как всегда, наперебой приглашали ее танцевать.
Солидную часть заемного удовольствия костюмированных балов составляют иллюзия собственного инкогнито и инкогнито партнера по танцам, а вдобавок возможность анонимных проступков, что вызывало у Рене особый эротический восторг. Четверо мужчин, которых она не узнала, выступали тем вечером в ролях д’Артаньяна и трех мушкетеров — все в алонжевых париках, с наклеенными бородками и усами, в бриджах, высоких кожаных сапогах, колетах, плащах и широкополых шляпах с перьями, со шпагами в ножнах на перевязи. Рене танцевала с одним из них, который представился Атосом, затем с Портосом и, наконец, с Арамисом, каждый сделал с нею тур на танцполе. Наконец настал черед д’Артаньяна, и три мушкетера, разыгрывая яростную ревность, атаковали его, устроив бой на шпагах. Все четверо фехтовали превосходно и явно были хорошими спортсменами, а шуточная схватка была прекрасно отрепетирована и поставлена как театральный спектакль. Остальные гости с восхищением перестали танцевать и расчистили место, смеясь и подбадривая фехтовальщиков.
Тот, что представился Портосом, нанес удар по левому плечу д'Артаньяна, рука которого вдруг отделилась от тела, — окружающие ахнули, но тотчас разразились громким смехом, когда она стукнула об пол и все поняли, что это просто деревяшка. Снова заиграл оркестр, д’Артаньян другой рукой подхватил Рене и закружил по танцполу.
— Вот так, дорогая, я на самом деле остался без руки, — шепнул он на ухо Рене.
Эта реплика заставила Рене замереть посреди танца и отпрянуть. Хотя лицо партнера было скрыто под длинным париком, бородкой и усами, а шляпа надвинута низко на лоб, она посмотрела ему в глаза и тотчас его узнала.
— Пьер де Флёрьё, черт!
Он рассмеялся.
— Ах, Рене де Фонтарс, я бы узнал негритенка-пажа где угодно.
— Какой стыд! Я совершенно не ожидала, что кто-нибудь на этом бале был и на новогоднем празднике в канун восемнадцатого года в «Кафе-де-Пари», иначе надела бы костюм пооригинальнее. Но этот лежал в чемодане и по-прежнему подходит.
— Он очень вам идет, дорогая. И оживляет прекрасные воспоминания о нашей любви. Давайте танцевать, как в ту ночь, когда падали бомбы. — Де Флёрьё снова подхватил ее и повел по танцполу.