Я, конечно, была слишком мала, чтобы понять, куда и с кем уехала мамà, и вся забота доставалась мне от Луизы, но все же я сразу почуяла, инстинктивно, как все младенцы, что мамà нас бросила. Мы до могилы ощущаем нехватку родителя в детстве, как фантомную боль после ампутации.
2
Не могу сказать, что я не любила папà или в ранние годы в Ле-Прьёре была чем-то обделена. В дополнение к верховым пони и лошадям папà купил для нас с Тото упряжную лошадь и легкую коляску и нанял местного парнишку, чтобы он катал нас летом по округе. Мы разъезжали в коляске по булыжным улицам Ванве, царственно помахивая крестьянам рукой. Разведывали поля и леса де Бротоннов, речку за Ле-Прьёре, где плавали, играли и ловили мелкую форель.
Хотя вниманием отец нас не баловал, я знала, что он нас любит. Сам единственный ребенок, он был изнежен и испорчен своими родителями. А в результате вырос с уверенностью, что ему дозволено все, обзавелся чванливым, желчным чувством юмора и насмехался над другими, защищаясь от нехватки собственных успехов. Этот так называемый юмор набирал сарказма и злобы прямо пропорционально потреблению алкоголя, и публичное унижение оттого, что жена наставила ему рога, только усугубило ситуацию. После побега мамà он все реже отлучался из Ле-Прьёре, стал вроде как затворником. Ел-пил больше, чем когда-либо, а в оставшееся время разъезжал верхом по лесу, охотился или присматривал за хозяйством. Охота занимала теперь не только выходные, но затягивалась на целые недели, а то и больше, и всякие прихлебатели, бездельники и нахлебники приезжали и уезжали, иные вообще устраивались в поместье как более-менее постоянные гости на весь охотничий сезон.
Если не считать того, что папà каждое утро ездил в коляске в городок завтракать, то бишь выпивал в кафе-баре два аперитива, фактически он покидал поместье раз в месяц — ехал поездом из Шатийон-сюр-Сен в Париж, где встречался с бухгалтером, господином Рено, чья контора располагалась на бульваре Распайль. Собираясь в город, папà всегда надевал костюм с галстуком и брал с собой кожаный портфель; по-моему, в таком виде он казался себе важным дельцом, хотя, конечно, в жизни ни дня не работал, просто отвозил господину Рено скопившиеся за месяц счета для оплаты со своего депозита.
Однако убедительный образ делового человека начисто уничтожало другое его чудачество — отправляясь в Париж, он всегда обувал сандалии. В начале Великой войны родители пристроили папà, в ту пору совсем молодого, адъютантом к другу семьи, генералу Петару. Как во всех современных армиях, генералы командовали своими войсками из тыла, и должность адъютанта гарантировала, что папà останется вдали от боев. На смерть во фронтовых окопах десятками тысяч, а потом и сотнями тысяч посылали в первую очередь деревенских парней и сыновей фермеров. Но даже относительно простые обязанности адъютанта оказались папà не по силам, ведь юный Ги страдал плоскостопием, доставлявшим ему такие мучения, что без малого через год службы его демобилизовали и отправили домой. И папà особенно раздражало, что граф Пьер де Флёрьё, умыкнувший его жену, был подлинный герой войны, награжденный орденами авиатор, потерявший руку в бою с немцами в небе Пикардии.
Поскольку обычные ботинки причиняли папиным ногам боль, он взял в привычку всюду ходить в сандалиях — за исключением, конечно, верховой езды, тогда он надевал сапоги, сшитые местным сапожником специально для него. Даже в разгар зимы, когда ездил в Париж повидать бухгалтера, он, невзирая на снег и мороз, надевал к костюму и галстуку сандалии и как бы не замечал, что народ на вокзале и на тротуарах Парижа изумленно посмеивался над его обувкой не по сезону. В сандалиях ногам было легче, но я думаю, отчасти он использовал их, чтобы произвести впечатление, продемонстрировать свое извращенное чувство юмора, а равно и желание отличаться от всех прочих людей на свете. Подобно многим чудакам, аристократам и алкоголикам — а папà соединял все это в себе, — он упорно верил в собственную исключительность и превосходство.
Следующая его странность, выдержанная в таком же духе, заключалась в том, что он любил ходить по дому нагишом. Причем явно не из тщеславия и не затем, чтобы продемонстрировать Адонисову фигуру. Совсем наоборот, папà обожал фуа-гра, улиток и вообще бургундскую кухню, не говоря уже об огромных количествах аперитивов, вина, шампанского и коньяка, отчего тело его приобретало все более дородные, пышные формы. Может быть, так ему попросту было приятнее — нудистское желание избавиться от пут одежды, однако папà вдобавок забавлял эффект, производимый его наготой на других. Иногда он встречал посетителей у главного входа Ле-Прьёре полураздетый или совсем голый, либо спускался на коктейль в сандалиях и этакой набедренной повязке, которая мало что скрывала. Папà никогда не высказывался по поводу отсутствия одежды, и его самого оно, казалось, нимало не смущало, так что все домочадцы, понятно, вполне к этому привыкли. Старые друзья, равно привыкшие к чудачествам Ги, просто продолжали, как ни в чем не бывало, пить коктейли или ужинать со своим почти голым хозяином.