Через несколько лет после того, как мамà его бросила, папà женился на тете Монике, милой робкой девушке из соседнего городишки, настолько не похожей на Рене, что в жены он выбрал ее явно неслучайно. Нанисса (так звали ее мы, дети, неспособные выговорить ее имя) была прекрасной мачехой, простодушная, добрая, определенно не из тех, кто сбежит среди ночи с другим, мужа не критиковала, как бы странно он себя ни вел.
Сказать по правде, для маленькой девочки Ле-Прьёре был не очень-то веселым местом. Зимы в Бургундии долгие и холодные, и хотя дворецкий и служанки топили в доме все камины, сырой холод глубоко проникал в каменные стены, и его не удавалось выгнать до самого лета. И хотя с появлением Наниссы в доме опять почувствовали женскую руку, Ле-Прьёре так и не утратил до конца свою изначальную, мрачноватую атмосферу монастыря и охотничьего поместья, то есть сугубо мужской территории. Комнаты были обставлены тяжелой мебелью из темного ореха, на холодных каменных стенах висели поблекшие старинные гобелены с изображением сцен охоты да задумчиво-печальные, писанные маслом портреты прежних поколений владельцев. На стенах лестничной клетки красовались десятки голов давно погибших животных — оленьи с огромными рогами и кабаньи с устрашающими клыками, — каждая с гравированной табличкой, сообщающей дату и имя охотника, уложившего добычу. Помимо постоянного и неизбежного присутствия этих животных призраков прошлого, в Ле-Прьёре, казалось, по-прежнему витали унылые духи монахов, живших здесь и умиравших в XVI и XVII веках. В раннем детстве я все время слышала их шаркающие шаги, их бессловесные обеты молчания, эхом отдающиеся в доме, чуяла ледяные дуновения, когда они шли мимо по коридорам, а не то и заходили ко мне в комнату в любое время суток. Я их не боялась, но веселыми спутниками детства их не назовешь.
Летом, когда за нами смотрела Луиза, а потом Нанисса, мы с Тото играли под теплым бургундским солнцем, наслаждались приливом сил и бодрости после долгой зимы и унылых стен Ле-Прьёре. Едва научившись ходить, мы уже вскоре сели в седло, на пони, которых конюх Жорж водил под уздцы, пока мы не подросли настолько, чтобы ездить верхом самостоятельно. Мы собирали полевые цветы у речки, наблюдали, как в прозрачной воде резвится форель. Сидели на теплых каменных ступенях монастырской часовенки подле жилого дома, где солнце отчасти затеняли платаны, дробя разноцветные блики старинных витражей. Слушали, как поют летние птицы.
Много лет у меня хранились несколько старых черно-белых фотографий из тех ранних лет в Ле-Прьёре. Они словно бы доказывают, что там мы были счастливы, но сейчас при взгляде на них меня охватывает печаль, будто я смотрю на собственное умершее детство, как во время похорон смотрят на тело в открытом гробу. Теперь мой младший брат Тото чуждается меня, мое пьянство оттолкнуло его, как и всех остальных. Но сейчас я вновь совершенно отчетливо вижу двух малышей в купальных костюмчиках, сидящих среди солнечных зайчиков на ступеньках часовни. Мне четыре года, мы плавали в речке, а когда вылезли из воды, озябли, покрылись гусиной кожей и сидим теперь на ступеньках часовни, потому что они всегда нагреты послеполуденным солнцем. Из дома выходит Нанисса с новым фотоаппаратом, который ей купил папà. Она велит нам сидеть тихо, не шевелиться, иначе фото получится смазанное. Бедный малыш Тото, ему всего три, он толком не может понять смысл фотографирования и думает, что Нанисса ругает его, а потому куксится, будто вот-вот заплачет, и как раз в этот миг Нанисса нажимает на спуск, навсегда запечатлев эту его мину. А я, маленькая девчушка, на этом снимке улыбаюсь Наниссе — с надеждой, любовью и доверием.
3
Когда мамà прислала из Парижа в Ле-Прьёре отца Жана, наша жизнь начала меняться. Нам сказали, она пришлет священника, который будет давать нам уроки, так как подходящей школы для нас здесь не было, ближайшая находилась в Шатийон-сюр-Сен, в тридцати километрах. Папà не отпустит нас туда из опасения, что мы подхватим вшей от деревенских ребятишек. Только позднее мы узнали, что истинной причиной, по какой мамà прислала отца Жана, было шпионить за нашей семьей, чтобы подготовиться к судебной битве с папà, собрать доказательства, подтверждающие, что Тото и мной в Ле-Прьёре пренебрегали и заботились о нас плохо.