— Что я буду делать без тебя, Лулу? — спросила я сквозь слезы. — Кто будет укладывать меня в постель?
— Ваша маменька, дитя мое, — отвечала она. Она всегда называла меня «дитя», и этим прозвищем, только по-английски, меня вновь будут называть спустя годы, когда я перееду в Чикаго. — И я уверена, вам уже наняли хорошую няню, которая будет о вас заботиться.
— А почему ты не можешь остаться моей няней, Лулу? — спросила я. — Почему не можешь остаться со мной?
— Потому что я работаю у вашего папà, малышка. И я нужна вашему братику Тото.
— Но ты нужна и мне тоже, Лулу. — Я опять заплакала от горечи разлуки.
Из чистой белизны города в снегопаде поезд неожиданно очутился среди мутных желтых электрических огней крытого вокзала и в клубах пара и скрежета колес остановился у перрона. Я с нетерпением выглянула в окно, ища взглядом мамà и забыв в этот миг свое горе от разлуки с Луизой, дети ведь не умеют долго грустить. Я скользила взглядом по взволнованным лицам людей, ожидающих на перроне своих близких; они были закутаны в шарфы, шапки и пальто, дыхание облачками пара вырывалось изо рта, в холодном зимнем воздухе ощущалось предвкушение праздника. Высматривая мамà, я тоже чувствовала волнение, щекочущие мурашки разбегались по всему телу, даже руки и ноги немели.
А потом увидела его, он ожидал меня, без малейшей рождественской радости на лице, смотрел на окна поезда, пока не заметил меня и наши взгляды не встретились; сердце у меня оборвалось, радостный трепет утих, сменившись давним пустым спазмом в животе. Встречала меня не мамà, а священник, отец Жан.
— Лулу, смотри, — с ужасом прошептала я. — Мамà не приехала. Не приехала встретить меня. О нет!
— Все хорошо, дитя, — сказала Луиза. — У вашей маменьки, наверно, важная встреча. Отец Жан отвезет вас к ней домой. Все хорошо. Не тревожьтесь, малышка.
— Пожалуйста, Лулу, — умоляла я. — Пожалуйста, поедем со мной. Пожалуйста, поедем со мной до дома. Ты можешь вернуться и завтра.
— Не могу, малышка, мне очень жаль. Меня ждут с вечерним поездом. Мишель встретит меня на вокзале.
— Забери меня домой, Лулу! Пожалуйста, забери меня обратно в Ле-Прьёре. Я не хочу жить с мамà и дядей Пьером. Я хочу домой к папà, и Тото, и Наниссе. Пожалуйста, забери меня с собой, Лулу.
— Ну что ж, пора выходить, — ответила она. — Я не могу забрать вас обратно. Вы будете жить со своей маменькой. Все решено. Отец Жан отвезет вас к ним домой.
Мы вышли из поезда на перрон, священник подошел к нам.
— Здравствуйте, мадемуазель, — сказал он Луизе с коротким кивком.
— Здравствуйте, отец Жан. — Луиза сделала книксен.
Он мрачно смотрел на меня, маленькие водянисто-голубые глаза были, как всегда, скучны, лицо в красных пятнах от холода.
— Где моя мамà? — выпалила я.
— Разве так положено здороваться с духовной особой? — укорила меня Луиза. — Пожалуйста, извините ее, отче. Она просто несколько разочарована. Ожидала увидеть маменьку.
— Ее мать и граф де Флёрьё отбыли в Перигор, — объяснил священник. — Сегодня рано утром. По-видимому, какое-то срочное дело потребовало незамедлительного приезда графа в Марзак. Мадам решила сопровождать его, а не ждать ребенка. — Я вспомнила, что священник всегда называл меня «ребенок», редко по имени, говорил так, будто меня здесь нет. — Ребенок переночует в их городской квартире, — продолжал он, — а завтра я сам отвезу ее на поезде в Перигор.
— Ну вот, дитя, теперь понятно, почему ваша маменька не встретила вас, — сказала Луиза, стараясь утешить меня. — Вы проведете Рождество в Перигоре. Как чудесно! Не каждой девочке так везет!
— Что ж, мадемуазель, — нетерпеливо сказал священник. — Теперь о ребенке позабочусь я.
Отец Жан уже нанял носильщика, который стоял, лениво прислонясь к тележке и дымя желтой сигаретой.
— Носильщик! Сюда! — Священник щелкнул пальцами. Но и тогда носильщик не заспешил, словно отец Жан ему вовсе не указчик. Мне снова, как раньше в Ле-Прьёре, показалось, что тощий маленький священник с впалой грудью и жидкими рыжими волосами, прыщавый, с обгрызенными ногтями, едва ли вызывал бы уважение, если б не черная сутана и священнический воротничок. Одна только я боялась этого человека, чья власть строилась на беспомощности детей. С некоторым удовлетворением я вспомнила порку, которую задал ему папà, его девчачий скулеж и мольбы о пощаде, и на мгновение память о его слабости слегка придала мне сил.