Дядя Пьер сделал драматическую паузу. Я смотрела на него во все глаза, зачарованная рассказом. И мне даже в голову не пришло, что, раз я сижу сейчас у него на коленях, он, стало быть, остался жив.
— Что было дальше, дядя Пьер? — нетерпеливо спросила я. — Скорей рассказывайте до конца.
— Ладно, малышка, мне оставалось только одно — войти в смертельное пике, — продолжал он, — на полной скорости, управляя левой рукой. Я знал, «фоккеры» слишком легкие, чтобы последовать за мной в крутое пике. От потери крови у меня уже кружилась голова, но я сумел долететь до французских позиций, где заметил пшеничное поле. Вышел из пике, заглушил двигатель и уже во время посадки потерял сознание. Очнулся я в кокпите вниз головой, в кресле меня удерживал только ремень безопасности. Аэроплан перевернулся на крышу, и поврежденная артерия толчками выбрасывала кровь мне в лицо. Наверно, это и привело меня в чувство. Я лихорадочно искал кровеостанавливающий пакет, который всегда был в кабине, но достать его не мог. И понял, что все кончено. Мне крышка. Я умру.
Дядя Пьер опять сделал паузу, печально покачал головой.
— Ну же, рассказывайте, дядя Пьер! — потребовала я. — Пожалуйста, доскажите поскорее.
Дядя Пьер рассмеялся, с озорством прищурив глаза.
— В общем, оказывается, это был вовсе не конец, малышка. Хвост моего «спада» вдруг подняли, ремень отстегнули, а меня извлекли из кабины. На руку тотчас наложили жгут, чтобы остановить кровотечение. Клод де Монришар, которому я спас жизнь, теперь в свою очередь спас жизнь мне. Он заметил, что я вошел в пике и мой аэроплан рухнул на поле. Зная, что я в беде, он тоже сумел оторваться от немцев и последовал за мной… Но опасность покуда не миновала. Хотя мы находились во французском тылу, трое бошей тоже снизились и начали сверху обстреливать нас. Вытянув меня из кабины, Клод потащил меня через поле, прямо под огнем фоккеровских пулеметов. В конце концов мы добрались до окопа на краю поля, где и укрывались, пока боши не улетели. Мы были спасены. Позднее Клод насчитал в своем «спаде» больше трех десятков пулевых пробоин. Нам обоим здорово повезло. Однако же кость в моей руке была перебита. Меня отправили в парижский лазарет, и хотя хирурги очень старались спасти руку, началась гангрена, и им пришлось ее ампутировать. Вот такова, малышка, история о том, как я потерял руку в небе над прекрасной Францией.
В эту минуту в салон вошла мамà, очень сердитая.
— Сойди с колен отчима, — бросила она. — Что ты здесь делаешь с ребенком, Пьер?
— Просто рассказал ей одну историю, дорогая.
— Почему она у тебя на коленях?
— Она часто сидит у меня на коленях. Раньше ты никогда не возражала.
— А теперь довольно. Она слишком большая для этого.
— Ей десять лет, Рене.
— Ты слышала, что я сказала. Сойди с колен отчима.
5
Шли годы. Мне сравнялось десять, одиннадцать, а теперь уже почти двенадцать. Детство проходит быстро и в самом деле занимает лишь малую часть нашей жизни, но насколько же глубокий отпечаток эти годы сообщают нам на весь остаток наших дней.
Габриель, дядюшка мамà, человек очень богатый, владелец крупных плантаций в Египте, приехал навестить нас в Марзаке. Он предложил дяде Пьеру новую работу. У дяди Габриеля возникла идея повторить успех египетских плантаций, начав подобное дело в другой стране, где есть те же преимущества, какие предоставлял Египет в ту пору, когда он приобрел там владения, — изобилие дешевой рабочей силы, низкие цены на землю и плодородные почвы. С этой целью он хочет послать дядю Пьера в Центральную Бразилию, на берега реки Парагвай, недалеко от границ с Парагваем и Боливией, на равнины Мату-Гросу, где заочно купил огромную территорию в несколько тысяч гектаров, под названием Барранку-Бранку. Когда он разложил на обеденном столе в Марзаке карту, чтобы все нам показать, я одновременно разволновалась и испугалась — дикая далекая страна, одна из самых диких на свете, по словам дяди Габриеля, и невероятно далеко от Франции.