Мисс Хейз, всегда начеку, не могла не заметить, что Рене и Оливье проводили вместе все больше времени, и на кортах, и вообще. Однажды воскресным вечером, когда Рене и гувернантка сели в Шантильи на поезд, чтобы вернуться в Париж, мисс Хейз спросила:
— Этот юноша, Оливье, что он вам говорит? О чем вы с ним беседуете?
Уже стемнело, и Рене, глядя в окно вагона, пропустила вопрос гувернантки мимо ушей.
— Он почти не отходит от вас, — продолжала мисс Хейз. — Вас прямо водой не разольешь. Я-то думала, ему полагается ухаживать за вашей кузиной Жозефиной?
Рене рассмеялась.
— Довольно, Рене! — сердито вскричала мисс Хейз. — Я знаю, что означает этот ваш смех! Отвечайте!
— Кузина Жозефина — безобразная корова, — сказала Рене. — И какое вам дело, о чем я разговариваю с этим молодым человеком, мисс Хейз? Мне что, запрещены и разговоры с молодыми людьми?
— Вообще-то, — сказала гувернантка, — недавно я получила от вашего дяди приказ не позволять вам более приближаться к молодым людям.
— Что? Новый приказ от нашего генерала? Но всего несколько недель назад он желал, чтобы я встречалась с молодыми людьми? Как я найду подходящую партию, если мне нельзя разговаривать с молодыми людьми? Во всяком случае, я к ним не приближаюсь, это они приближаются ко мне.
— У меня приказ, — повторила мисс Хейз.
— Вы каждую неделю отсылаете генералу письменные отчеты о моем поведении, да?
— Он мой наниматель, дорогая, — сказала мисс Хейз. — И я в ответе за вас. Вы прекрасно знаете, что у меня нет выбора, я обязана повиноваться.
Если отчеты гувернантки виконту будут неблагоприятны, подумала Рене, то в следующий раз Габриель запретит ей ездить в Шантильи на уик-энды, а это ужасно.
— Если хотите знать, дорогая мисс Хейз, — примирительно сказала Рене, — большей частью мы говорим о теннисе. Оливье неплохо в этом разбирается. Его отец участвовал в Уимблдоне. Мне он нравится, и я рассчитываю в паре с ним выиграть соревнования. Но никакого романтического интереса я к этому юноше не питаю, если вы об этом. Как вы сами заметили, он ухаживает за Жозефиной, их союз устроен родителями. И в следующем докладе генеральский шпион, надеюсь, донесет до него сей факт.
Ответ как будто бы удовлетворил мисс Хейз. Однако Рене знала, что гувернантка останется начеку и необходима предельная осторожность, чтобы впредь не возбуждать ее подозрений. Рене вела свою игру с семейством в одиночку и усвоила, что все зависит только от ее собственного ума.
Рене очень хотелось сходить в Париже в синематограф, но никто из семьи не желал ее сопровождать, а одну ее не отпускали. Это развлечение приобрело в городе большую популярность, и для прислуги тоже стало воскресной забавой. Каждую неделю Адриан и Тата, вернувшись в «29-й», пересказывали Рене события многосерийной картины, которую ходили смотреть, — приключения красавицы-индианки из племени сиу и американского охотника-траппера на Дальнем Западе. Ни под каким видом они не могли пропустить еженедельное продолжение этой истории, романтичность и чувствительность которой всегда вызывала у них слезы. Оба плакали, даже пересказывая ее, а их подробное повествование только пуще прежнего подогревало желание Рене увидеть все своими глазами. Еще она мечтала быть этой девушкой-индианкой, переживать наяву приключения, подальше от скуки «29-го».
— Возьмите меня с собой в синематограф на следующей неделе, Адриан! — попросила она. — Тата, пожалуйста!
— Нам очень жаль, мадемуазель Рене, — сокрушенно отвечал дворецкий. — Мы бы с удовольствием, но мисс Хейз говорит, что ваш дядя не разрешает. А мы, понятно, не можем перечить желаниям виконта.
— Даже из Египта дядя умудряется держать меня в своей тюрьме, — сказала Рене.
Рене ощущала «29-й» как тюрьму, для остальных же членов семьи это был скорее отель, чем настоящий дом. Они приезжали и уезжали в любое время суток, сгружали свой бесконечный багаж, который грозил маленькому служебному лифту поломкой, а Адриану и Ригоберу — грыжей. Каждую неделю являлись дядя Луи и его очередной новый «секретарь», останавливались на третьем этаже, в комнате с большой двуспальной кроватью. Графиня массу времени тратила на визиты к друзьям и родне в провинции, а также присматривала за перестройкой дома в Нормандии. Она без предупреждения приезжала в Париж и снова уезжала, лишь надрывный лязг лифта да пыхтение прислуги, сгибающейся под тяжестью ее багажа, свидетельствовали о ее приездах и отъездах. Рене видела мать редко.