Волею случая в том же отеле проживали несколько знакомых, тоже бежавшие с севера. В частности, богатая вдова мадам де Гранвиль и ее племянница Франсуаза, на два года постарше Рене. Дядя Луи, который всегда превосходно ладил со вдовами, поскольку обожал ходить по магазинам, обсуждать дамские наряды и сплетничать, быстро подружился с мадам де Гранвиль, и уже через несколько дней было решено снять сообща загородную виллу. С помощью агента сделку оформили за считаные дни, и оба семейства водворились в Сан-Суси, симпатичной вилле в трех милях к северу от Биаррица, среди холмов над небольшой бухтой с собственным частным пляжем.
По обычаю здешних мест, наружные стены Сан-Суси были побелены, а балконы, ставни и окна выкрашены красновато-коричневой краской местного производства. Кровельная черепица, блеклого оранжево-розового цвета, в течение дня и в зависимости от сезона меняла оттенок вместе с меняющимся освещением.
Наступала осень, и из окон виллы, расположенной высоко на холме, они видели кроншнепов, предвестников осенних штормов, скользящих по мрачному серому морю. В саду росло множество мимоз, роз и гортензий. Деревья в маленьком парке за виллой уже теряли листву, и восточный ветер уносил ее в море. Сквозь живую изгородь из тамариска, которая окружала виллу, они могли видеть с террасы узкую дорогу и редких проезжающих.
Хотя отношения с другими девушками всегда складывались у Рене проблематично и по-настоящему близкой подруги она никогда не имела, Франсуаза тотчас вызвала у нее симпатию. Рене привлекал в ней какой-то мятежный дух, вдобавок Франсуаза уже успела познакомиться кое с кем из местных баскских юношей. И обещала Рене, что как-нибудь ночью они выберутся из дома, на танцы в холмах.
— Звучит рискованно, — заметила Рене.
— Нет, они очень милые, — заверила Франсуаза. — Беспокоиться совершенно не о чем. Но если ты боишься, то, конечно…
— Ничего я не боюсь, — бросила Рене. — Может, я и моложе тебя, но ты даже не представляешь себе, что мне приходилось делать. К тому же я люблю танцевать.
— Чудесно! Мне очень хочется послушать, что же такое тебе приходилось делать. Думаю, мы станем добрыми друзьями.
3
С фронта в Биарриц ежедневно целыми эшелонами прибывали раненые солдаты, которых размещали в гостиницах, превращенных в лазареты, и коек уже становилось маловато. И вот однажды мадам де Гранвиль и мадемуазель Понсон вместе с Рене и Франсуазой отправились в один из лазаретов, девушки несли корзинки с апельсинами и сигаретами для раненых. Все это они раздавали солдатам, которые были благодарны не только за маленькие подарки, но и за недолгое общение с хорошенькими девушками.
Правда, один этаж лазарета был для посетителей закрыт. В коридоре стояла на посту сестра милосердия, которая остановила мадемуазель Понсон и девушек, когда они хотели зайти.
— Сюда посетителям нельзя, — сказала она.
— Почему? — спросила мадемуазель Понсон.
— Эти люди так изувечены, что сил нет на них смотреть, — пояснила сестра. — И у других пациентов нервы не выдерживают, вот почему несчастных поместили здесь, в отдельном крыле.
— Вы хотите сказать: изолировали, — сказала мадемуазель Понсон. — Посадили в карантин.
— Если вам так угодно, — пожала плечами сестра.
— Но они, как и все, имеют право на апельсины и сигареты, — возразила мадемуазель Понсон. — Почему лишать их этого?
— Вы можете оставить подарки у меня, я прослежу, чтобы их раздали всем желающим.
— Как грустно. Молодой человек идет на войну защищать свою страну, тяжело ранен, а в благодарность его прячут как прокаженного, чтобы не оскорблять чувства окружающих. Я оставлю девочек здесь, сестра. Но сама хочу увидеть этих несчастных. Может быть, им не помешает немного утешения.
— Хорошо, мадемуазель, — сказала сестра. — Если вы настаиваете. Но я вас предупредила…
— Если вы пойдете туда, мадемуазель Понсон, — сказала Рене, — я с вами.
— Я тоже, — сказала Франсуаза.
Сестра посторонилась.
— Ну что ж, будь по-вашему. Но предупреждаю, вы не представляете себе, что вас ждет…
Землисто-бледные, онемевшие, гувернантка и обе девочки вышли из крыла изувеченных, будто из врат преисподней. Позднее, в экипаже, на обратном пути в Сан-Суси, мадемуазель Понсон пробормотала: