В убежище Сан-Суси Рене и Франсуаза были в общем-то отрезаны от реальности войны и худших новостей с фронта. По крайней мере, списки потерь, публикуемые в газетах, казались совершенно немыслимыми, а потому не вызывали доверия, многие считали, что из любви к сенсациям журналисты просто преувеличивают. Лишь позднее, спустя несколько лет по окончании войны, выяснилось, что эти первоначальные сведения о количестве убитых и раненых на самом деле были очень занижены. Кто мог представить себе, что только в кошмарной одиннадцатимесячной битве Франция потеряет убитыми и ранеными 370 000 человек?
И вот однажды этой осенью агент из ведомства по недвижимости приехал в Сан-Суси и сообщил мадам де Гранвиль и дяде Луи, что вилла продана и по истечении арендного срока, то есть через месяц, им придется ее освободить. Поскольку же на юг, подальше от фронта, выехало множество богатых семейств, найти другое подходящее жилье поблизости от Биаррица оказалось невозможно, и после долгих раздумий решили, что обе девушки в сопровождении мадемуазель Понсон отправятся к деду и бабушке Франсуазы в Бретань, а мадам де Гранвиль — к племяннице в Пуату.
К чести дяди Луи, он отказался оставить своих «мальчиков» в лазарете.
— Их сейчас больше, чем когда бы то ни было, — сказал он Рене, — и я не могу бросить их, сбежать куда-нибудь на безопасную ферму. Ну что бы я стал там делать? Твой отец меня одобрит, и он узнает, что ты в Бретани, в безопасности. Я найду в городе квартирку и оставлю у себя Матильду.
И несколько недель спустя Рене, Франсуаза и мадемуазель Понсон сели в Биаррице на парижский поезд. Постоянно ходили слухи, будто немцы готовятся бомбить столицу, так что об остановке там не было и речи. Они просто проехали на другой вокзал и сели на нантский поезд, а в Нанте переночевали в запущенной, кишащей клопами привокзальной гостинице.
Наутро все три, в следах болезненных укусов, погрузились в примитивный поезд, который доставит их в далекое сердце Бретани; и это путешествие грозило затянуться до бесконечности, оттого что через каждые несколько километров машинист останавливал поезд, чтобы он сам и его команда могли выпить сидра с многочисленными друзьями, которые сидели под деревьями вдоль дороги. Затем в полдень последовала двухчасовая стоянка, чтобы изрядно подгулявшая команда проспалась и могла сызнова приступить к выпивке.
Лишь около девяти вечера поезд добрался до обветшалой сельской станции на краю болот, где в щебенке между шпалами росли папоротники, а единственная простенькая вывеска, прибитая к маленькой сараюшке, коротко сообщала: ВОКЗАЛ. Там их встретили дед и бабушка Франсуазы, господа дю Рюффе, пожилая пара в бретонских костюмах середины XIX века. Почти весь пол в экипаже занимала старая овчарка, которая храпела и пускала газы, пока они тряслись по ухабистой дороге через болота; кроме этих звуков, здесь слышалось лишь кваканье лягушек да вопли одичалых кошек.
— Здесь есть какие-нибудь развлечения? — нервно прошептала Рене, зябко ежась от холодного и сырого бретонского воздуха, такого неприятного после тепла и солнечного света Биаррица.
— Разве что вязание у очага, — отвечала Франсуаза.
2
Вскоре подошло Рождество 1916 года. К тому времени Рене успела полюбить старую чету — мадам дю Рюффе, суетливо-нервную и властную, но добросердечную, и ее мужа, на первый взгляд неприветливого и слегка ворчливого, однако в глубине души очень милого, как выяснилось, когда она узнала его поближе. Часами Рене сидела в конюшне, в маленькой мастерской старика, молча наблюдая, как с помощью разных инструментов и токарного станка он делает красивые загадочные вещицы — приспособления, чтобы открывать ворота или ловить ворон, хотя зачастую Рене вообще представления не имела, зачем они нужны, но не спрашивала, опасаясь нарушить сосредоточенность старика.
Полуночная рождественская служба состоялась в разгар бури в полуразрушенной часовне барского дома, ветер завывал во всех щелях и дырах разбитых каменных стен, а сквозь худую крышу виднелись звезды. Мелкие ошметки штукатурки, сорванные ветром с потолка, точно снег, падали на младенца Христа в яслях. Какая-то старушка извлекала из старинного фортепиано тонкий ручеек мелодии, еле слышной за ревом бури, а фермеры и господа пели: «Родилось дитя!» — и их голоса храбро поднимались над ураганом.
К концу третьей мессы буря утихла, и на часовню опустилась внезапная тишина. Когда прихожане под звон колоколов высыпали наружу, высокие тополя уже не раскачивались от ветра, замерли в недвижности, а за ними висела серебряная луна, рисуя во дворе их черные тени, даже фермерские собаки, словно из почтения, прекратили свой неумолчный лай.