Крестьяне, почти полностью спрятав лица под тяжелыми шерстяными капюшонами, зашагали по домам, клацая своими сабо по мостовой и тем создавая странную неслаженную музыку. Когда проходили мимо задней двери господского дома, они чуяли запахи снеди — кровяной запеканки, горячего шоколада, ванильных блинчиков — и позднее, в собственных лачугах, жуя черный хлеб да вареные каштаны и запивая их сладким сидром, вздыхали и качали головой. «Господь и впрямь любит богачей, — говорили они, а немного погодя, ведь надежда единственное утешение бедняков, всегда оптимистично добавляли: — Но будущий год наверняка будет лучше минувшего».
Хотя Рене вовсе не хотела быть крестьянкой, ее всегда завораживала крестьянская жизнь. Еще ребенком в Ла-Борн-Бланше она любила проводить время среди прислуги. И теперь, отчасти потому, что в этой отдаленной бретонской усадьбе было почти нечего делать, вторым ее любимым занятием стало — сидеть на кухне с кухаркой Урсулой, как раньше, долгими часами, проведенными в компании обожаемой Тата. Особенно ей нравилось заходить на кухню по средам, когда пекли хлеб. Урсула была девушка дородная, крепко сбитая, и Рене с удовольствием наблюдала, как ее мускулистые загорелые руки месят большущий колоб белого теста, поднимают его, бросают на присыпанный мукой каменный стол, охаживают кулаками. Когда в конце концов круглый золотистый каравай доставали из печи, Урсула отрезала Рене толстый ломоть и намазывала его чесночным маслом; Рене казалось, что она в жизни не едала ничего вкуснее.
Пока девушка трудилась, Рене расспрашивала ее и с изумлением узнала, что Урсула — одна из двадцати двух отпрысков, рожденных от одной матери и одного отца, причем все дети были живы-здоровы.
— Но это невозможно, Урсула! — воскликнула Рене. — Ни у кого не бывает двадцать два ребенка! Да и как бы твои родители могли прокормить столько голодных ртов?
— Мы очень бедные, — согласилась девушка, — но справляемся. А если вы мне не верите, мадемуазель Рене, приходите к нам как-нибудь в воскресенье. Я познакомлю вас с родителями и братьями-сестрами; некоторые, понятно, на войне, а кое-кто из старших уже уехал от нас, обзавелся своей семьей. Так что боюсь, всех вам не пересчитать.
— Я тебе верю, Урсула. И считать мне их незачем. Просто это кажется невероятным. Я вот вообще не хочу заводить даже одного ребенка, а уж тем более двадцать два!
И вот через две недели Урсула и Рене пешком отправились к кухарке домой. Франсуаза пренебрежительно оказалась от приглашения Рене составить им компанию.
— С какой радости мне идти с вами? — спросила она. Крестьяне живут в лачугах, они не моются, у них вши и клопы, они необразованны, книг не читают, едят все, что под руку подвернется. Скажи, Рене, что тебя так привлекает в их жизни? Лично у меня есть на воскресенье куда более интересные занятия, чем осматривать норы бретонских кроликов.
— Мне просто хочется своими глазами увидеть, как они живут, — ответила Рене, — потому что это побудит меня молиться и благодарить Бога за хорошую судьбу.
Вешний день выдался погожий, легкий ветерок гулял по еще голой земле, но кое-где из почвы уже пробивались зеленые ростки. Ласковый воздух полнился ароматом белых цветов на живых изгородях вдоль проселка, за которым до горизонта простиралось обширное, безлесное болото. В этих бесплодных местах росли только орляк, вереск да утесник.
По дороге к Урсулиным родителям девушки вышли к развалинам феодального замка, от которого сейчас осталась лишь груда обломков — земля, камни, битая черепица, укрытые ежевикой и ядовитой сорной травой. Несколько гнилых балок еще торчали из мусора, точно ребра доисторического зверя. Урсула мимоходом перекрестилась.
— Когда-то здесь жили наши хозяева, — печально сказала она. — Пресвятая Дева Мария, только подумать, эти грязные собаки, синие, убили наших господ и разрушили их крепость.
Рене с удивлением воззрилась на девушку. Под капюшоном лицо Урсулы светилось бессмертной ненавистью к революционерам, «синим», как их называли, будто она сама едва избежала участи заживо сгореть вместе с «господами» сто двадцать лет назад.
— У меня прямо кровь в жилах закипает, когда я думаю об их предательстве, — сказала Урсула.
— Ты роялистка, Урсула? — спросила Рене, прежде никогда не встречавшая крестьян-роялистов.
— Конечно, — ответила девушка, столь же удивленная вопросом. — Все бретонцы — честные люди и роялисты. Авы нет, мадемуазель Рене?