— Господь с вами, мадемуазель! — оскорбилась Урсула. — Как можно такое говорить! Конечно, они все — дети моих родителей!
В тот вечер за ужином Рене решила поговорить насчет семьи Урсулы.
— Господин дю Рюффе, — сказала она, — этим крестьянам не на что жить.
— Не поддавайтесь на обман, отозвался помещик, разделывая вилкой кусок цыпленка, — они куда богаче, чем вы думаете, барышня. Но, знаете ли, предпочитают жить в нищете, чем расстаться с деньгами. Матрасы у них набиты пятифранковыми монетами!
— Вздор, — сказала мужу мадам дю Рюффе, — вы говорите вздор, Жан. Откуда им взять пятифранковые монеты?
— Не миновать новой революции, если мы не станем обращаться с ними лучше, — сказала Рене.
— Господи, ты начинаешь говорить как социалистка, — сказала Франсуаза. — Может, нам еще и переселить их всех сюда, в дом?
Наутро, причесываясь, Рене обнаружила, что взамен подарков, сделанных детям, получила вшей. Она кричала, пока не прибежали Франсуаза и мадемуазель Понсон.
— К черту крестьян! — кричала Рене. — Ты была права, Франсуаза, я очень хотела им помочь, дала им денег, оказала им милость своей отзывчивостью и благородным присутствием. А они мне вот так отплатили!
— Как раз поэтому аристократы не должны мешаться с крестьянами, — с самодовольной усмешкой заметила ее подруга. — Ну разве только на расстоянии вытянутой руки и в качестве господина и слуги. Надеюсь, это послужит тебе уроком, Рене.
— Вы, девочки, не знаете о жизни бедняков самого главного, — сказала мадемуазель Понсон. — Вы, Рене, наверно, думаете, будто все знаете, потому что вам любопытно ходить среди них как молодой барышне, оказывая им честь своим королевским присутствием и великодушно раздавая детям монетки. Но откуда вам по-настоящему понять что-нибудь в их жизни? Вы всегда только звонили в колокольчик, и вам приносили все что угодно на серебряном подносе.
— Вы слегка преувеличиваете, мадемуазель Понсон, — запротестовала Рене. — Если бы вы знали историю моих предков, вы бы согласились, что у них тоже бывали тяжелые времена, иногда на протяжении поколений.
— Держу пари, они никогда не голодали, — сказала гувернантка. — Чтобы бедняки знали свое место, этим несчастным всегда внушали, что богачи щедры и добры. Стало быть, вы счастливцы.
— Да уж, большое счастье, когда толпа рубила нам головы, — сказала Рене.
3
В начале апреля 1917 года Америка все-таки объявила войну Германии, и Франция возликовала. «Да здравствуют американцы! — кричал повсюду народ. — Да здравствует Америка!» Но лишь в следующем году армия Першинга наконец прибыла в Европу, чтобы оказать реальную помощь на французском фронте.
Рене оставалась в Бретани у дю Рюффе все лето и осень, и в последний день июля отметила там свое восемнадцатилетие.
— Мадемуазель Рене, — сказала кухарка Урсула. — Мой брат Элуа стоит за дверью. Узнал, что сегодня ваш день рождения, и принес вам корзинку земляники.
— Не пускай его в дом, — предупредила Франсуаза. — Вши нам здесь совершенно ни к чему.
Рене пошла к двери.
— Как мило с твоей стороны, Элуа, — сказала она, принимая корзинку. — Какая чудесная земляника. Но послушай, если я вправду тебе небезразлична, перестань пугать девушек на дороге.
Элуа, рослый, бледный, нескладный парнишка с соломенными волосами, торчащими вокруг головы, словно копна осеннего сена, молчал, уставясь на Рене.
— Элуа влюблен в вас, мадемуазель, — объяснила Урсула. — Понимаете, он не плохой. Не хочет ничего дурного. Просто развлекался, гоняясь за нами.
— Ага, развлекался.
В следующее воскресенье господа дю Рюффе всей семьей отправились в экипаже в Нант на ежегодный праздник Прощения. Крестьяне съехались в город со всей округи, разодетые в пух и прах; женщины в необычайно красивых платьях из шелка и бархата, в роскошно расшитых белых чепцах. Рене удивилась, что они могли позволить себе такие дорогие наряды, украшенные лентами, кружевом и резными пуговицами, и мысленно спрашивала себя, не прав ли был в конечном счете господин дю Рюффе, утверждая, что они прятали в матрасах пятифранковые монеты и покупали на эти деньги богатые ткани и украшения. Они, может, и не в состоянии прокормить детей, но явно не скупятся на празднества и религиозные церемонии.
Мужчин в этом году заметно недоставало, зато было множество вдов в траурных шалях, они зажигали свечи и молились за потерянных близких. После богослужений больные и увечные выстроились в очередь к Непорочной Деве, на сей раз резной каменной статуе по имени Дева Глубин, до блеска отполированной тысячами людей, которые в ходе столетий терли ей то же место, что причиняло боль им самим.