— У Девы огромные целительные силы, — заметила мадемуазель Понсон без тени иронии, — ведь столь многие ищут ее помощи. Какую грязь, какие увечья, какие страшные уродства она видит, — добавила гувернантка, не в силах оторвать взгляд от крестьянской девушки, на шее которой виднелся зоб величиной с голову младенца. — Сущий двор чудес!
— Отличное место, чтобы попросить об исцелении le mal de Sainte Marie, — пробормотала Рене, имея в виду бретонскую хворь наподобие парши.
Проходя мимо чаши, возле которой сейчас стоял дородный священник, молящиеся один за другим бросали в нее монеты.
— Посмотрите, — заметила Рене, — бедняги пытаются купить чудеса, так что толстяк кюре сможет позволить себе фуа-гра.
— Как же вы циничны! — саркастически обронила мадемуазель Понсон.
— Лучше бы им оставить свои денежки в матрасах, — сказала Рене.
Затем начала формироваться длинная процессия с хоругвями из голубого и белого атласа, лениво колышущимися на легком ветерке. Шестеро старых рыбаков несли под балдахином Деву Глубин, тогда как все остальные затянули песнопения. По окончании этой заключительной церемонии все собрались под навесом закусить, а некий бард, прямо как встарь, бродил между столами, бренча на лютне и распевая баллады времен норманнского короля Орика, рефрен подхватывали и остальные.
— К сожалению, все они напьются, — вздохнула женщина, сидевшая рядом с Рене. — Будут штабелями валяться в канавах, ровно покойники.
Рене заметила парнишку Элуа, он стоял, прислонясь к столбу навеса. Наверно, пришел в город с семьей на праздник и определенно искал ее и нашел. А сейчас наблюдал за ней с рассеянно-упрямым выражением на лице. Поскольку Рене была склонна разделять чувства тех, кто выказывал ей преданность, она начала испытывать к парнишке определенную симпатию. И улыбнулась ему.
— Ваши улыбки вскружат ему голову, — укорила мадемуазель Понсон. — Вы должны игнорировать его знаки внимания.
— Элуа, паршивец! — крикнул ему господин дю Рюффе. — Если будешь и дальше слоняться по ночам возле моего дома, получишь в задницу заряд дроби.
Элуа и ухом не повел, по-прежнему стоял у столба, не сводя глаз с Рене.
— Бедный мальчик, — сказала Рене, — по-моему, никто его не понимает, кроме меня. Его преданность, по-моему, романтична, ведь он доволен уже тем, что издали смотрит на меня.
— Да, Рене, пока однажды не поймает тебя на дороге, — сказала Франсуаза. — Зачем ты его поощряешь? Это жестоко.
— Жестоко подарить простому парнишке улыбку? Дать ему крохотную надежду в его убогой жизни?
— Да, жестоко, потому что надежда, которую ты благосклонно даришь, никогда не сбудется, — сказала Франсуаза. — И особенно жестоко, потому что ты поступаешь так не из христианской доброты, а просто из тщеславия.
Рене рассмеялась.
— Верно, — признала она. — Мамà всегда говорила, что мне плевать на всех, кроме меня самой. Это у меня от дяди Габриеля.
К тому времени, когда они в экипаже отправились домой, кальвадос, местный алкогольный напиток, сделал свое дело. Обеспамятевшие мужчины валялись по обеим сторонам дороги и даже посредине или ползали на четвереньках, словно парализованные крабы.
— Они отравляют себя яблочным самогоном, — сказал господин дю Рюффе. — Я где-то читал, что кальвадос действует на спинной мозг. А что хуже всего, они продолжают делать детей, вроде вот этого, — сказал он, указывая на маленького обезображенного парнишку. — Самый лучший народ в мире медленно себя разрушает. А женщины, — продолжал господин дю Рюффе, сокрушенно качая головой, — женщины тоже пьют это пойло как воду. Раньше гордая бретонская женщина была образцом чистоты, теперь же добродетели в ней не больше, чем в какой-нибудь венке.
— Венки, венки! — воскликнула мадам дю Рюффе, не упускавшая случая укорить мужа. — Довольно нелепых сравнений, Жан. Можно подумать, ты раз десять объехал весь мир. А на самом деле не вылезал из здешнего уголка Бретани.
Господин дю Рюффе наклонился к Рене.
— Жили-были три брата, — шепнул он ей на ухо, — два с мозгами, а третий с женой…
В сентябре 1917-го отец написал Рене, что начали прибывать американцы и ход войны скоро изменится. «Наши войска измотаны, — писал граф, — но если мы сумеем продержаться до тех пор, когда американцы покажут свою силу, мы в конце концов одержим верх». Он предложил Рене вернуться в Париж в середине октября, полагая, что город будет уже вне опасности. «29-й» пока на замке, старые слуги вернулись к себе домой, когда немцев отогнали на север, но граф обещал, что к приезду дочери дом будет в полном порядке.