Луи часто носил женскую одежду – розовую толстовку, милые пушистые тапочки, шорты с котятами. В комнате у него висела штора с огромной анимешной девочкой, стояла грязная кружка с единорогом; казалось, что и сам он в душе девочка или единорог – но все еще не может принять это. Когда Мариам давила и требовала хоть как-то объяснить его поведение – Луи говорил, что нашел девушку; а через пару месяцев сообщал: «Прости, я соврал тебе, это неправда. Просто не знал, что сказать». Он забывал, кем работает Мариам, сколько ей лет (официально), откуда она приезжала в Париж, какую музыку она слушает; спасибо, что не забывал ее имя. Несколько раз занимал у нее деньги и не возвращал, месяцами сидел без работы. Однажды позвонил ей из клуба пьяным, еле выговаривая слова, – и она искала его больше двух часов, потратив кучу денег на такси, а потом волокла домой его еле живое тощее тело, блюющее на каждом углу. Разговаривать у них не получалось от слова «совсем» – на все эмоциональные излияния или интеллектуальные рассуждения Мариам Луи отвечал в духе «ок», «хех», «найс», «прикольно», «ты крутая», «интересно», «жаль». Развить с ним диалог дальше этих реакций не удавалось. Мариам не знала, что послужило причиной – порно-зависимость (к порно сводились почти все мысли Луи), или тяжелое детство, или легкие наркотики (при ней он с завидной регулярностью прикладывался к парам бульбулятора на кухне); но, так или иначе, со временем ей все настойчивее казалось, что его мозг в слишком плачевном состоянии и она тут бессильна.
Особенно Луи оживлялся, когда она пропадала и находила себе кого-то еще. Писал, звонил, отправлял фото, забрасывал комплиментами, умолял «снова трахнуть его в попку пальцами», фантазировал о том, как же он «хочет с ней целоваться». «Луи, я же просила не писать мне такое», – твердо и устало отвечала Мариам, стараясь не вспоминать его длинные изящные пальцы, фарфорово-бледную кожу, тату с разноцветной кошкой под ребрами, грустные голубые глаза с порочной поволокой, волосы – темные и легкие, как пух. Луи был духом Парижа – там ему и надлежало остаться, среди запаха свежих круассанов и выдержанного вина; бесплотным, бесполым, неприкаянным прекрасным созданием. Мариам туда не переехала. Осталась в России.
«Влюблялся ли ты, и как это было?..»
– Итак, слушаем ответ мальчика, отбираем ключевые слова, – сказала она.
Глава вторая. Веревки. Эпизод второй
***
Прошлое
Как и сказали Иоанн с Петром, после ужина Иешуа был свободен. Когда все разошлись по шатрам, Мариам нашла его неподалеку от места, где они разбили стоянку, – на склоне каменистого холма, поросшего мелкими кустиками. Он сидел прямо на земле и смотрел вверх; длинные темно-русые волосы стянуты ремешком, и хвост спускается по спине – как-то смешно и беззащитно. Мариам проследила за направлением его взгляда – но так и не поняла, на что он смотрит.
– Здравствуй, Мариам.
Она вздрогнула; наверное, стоило подойти потише. Хотя – он все равно бы наверняка услышал. Годы кочевой жизни обостряют слух.
– Здравствуй. Я…
Он положил смуглую жилистую ладонь на землю с собой рядом, освещаемый серебристыми лучами луны.
– Садись, если хочешь. Посидим вместе.
«Эй, красотка, присядешь к нам?..»
«Иди-ка сюда, златоволосая! Не хочешь поразвлечься?»
Кажется, никогда ни один мужчина не звал ее так. Так просто и… по-человечески.
Она нервно сглотнула слюну – и села с ним рядом, положив поудобнее покрывало.
– Куда ты смотришь?
– На звезды, – Иешуа чуть улыбнулся краешком рта. – Сегодня они хорошо видны. Видишь?.. Вот это Орион, – он обвел пальцем сложный узор из звезд – что-то похожее на трапецию с ответвлениями. Мариам хмыкнула.
– Да, вижу. Но я бы не додумалась про себя их соединить. А вон та яркая звезда над горизонтом – Полярная. Путеводная. Часть Малого Ковша.
– Ты знаешь астрономию, – Иешуа сказал это без удивления – просто озвучил факт, – поэтому Мариам не смутилась так, как могла бы.
– Совсем немного. Так, какую-то общую ерунду… Мне отец рассказывал, – она помолчала. – Пока не спился. Лет с восьми он меня уже только бил, и ничего не рассказывал, – она усмехнулась, стараясь вложить в свой смешок как можно больше язвительного пренебрежения. Однако Иешуа остался серьезен. И – все еще не смотрел на нее, будто бы чтобы не смущать.