– Наверное, твои родители совсем рано умерли. Когда ты была еще ребенком.
– Откуда ты… – сжавшись, начала она – и осеклась. Понятно, откуда он знает.
– Девушки с твоим… занятием, – мягко и грустно произнес Иешуа после неловкой паузы, – приходят к нему чаще всего, когда рано остаются без защиты семьи. Когда отца уже нет, а замуж еще не выдали. Извини, что говорю об этом. Если тебе слишком больно, мы прекратим.
– Да нет, – Мариам покачала головой. – Мне почти не больно, когда я об этом думаю… Почему-то. Почти все равно, – она крепче прижала колени к груди, опустив глаза в землю. – Отец пил вино и буянил, мать я почти не помню, а бабушка… Разве что бабушка, – она нервно хихикнула. – Это было ужасно – вечные крики, вечная война. Я терпеть ее не могла. Но потом, когда она умирала, проклиная всех и умоляя поскорее ее закопать, когда ее забрасывали камнями и землей… Что-то случилось во мне, что-то странное случилось. Прости, не знаю, зачем это все говорю, – сбивчиво пробормотала она – и отвернулась. Сердце отчего-то колотилось, будто она быстро бежала.
– Я слушаю тебя, – негромко сказал Иешуа. Его худой смуглый профиль казался выточенным из бронзы, серые глаза осторожно следили за ней. Осторожно, чтобы не слишком ранить. – Я слушаю, если ты хочешь говорить.
– Я… – она закрыла глаза и попыталась продолжить дальше – про бабушку, – но в горле застрял колючий ледяной ком. «Никчемная, ленивая белоручка, и кому ты такая будешь нужна?!» «Двинутая, вся в твоего отца!» «Другие внуки льнут к бабушке, а ты как дикий зверек – голова у тебя больная!» Слезы, и обиды, и вечно все не так. Она так и не помирилась с ней.
Так и не помирилась.
– Когда никого из семьи не осталось, меня взяла к себе соседка – швея, – пробормотала Мариам, уже не думая, кому и зачем она это рассказывает, – просто ведомая потоком. – Какое-то время я была ее помощницей. Но потом она меня выгнала из-за того, как плохо все у меня получалось. Действительно плохо. До сих пор не умею шить, да и вообще рукодельничать – руки у меня как клешни! – она засмеялась, не глядя на Иешуа. – Потом я какое-то время жила на улице в Магдале – просила милостыню, подворовывала на рынке. Там была шайка бездомных мальчишек, они взяли меня к себе. Но потом… Потом…
Она хотела продолжить – но замолчала. Иешуа опустил голову.
– Как давно ты была в Капернауме?
– Около трех лет. Я жила и… работала в разных районах, – Мариам помолчала, борясь с желанием грызть ногти, мучительно подбирая слова. – Это хороший город, довольно большой. И я… Слышала, что какой-то странствующий философ пришел в него и проповедует. О чем твои проповеди?
Иешуа улыбнулся, наконец посмотрев ей в лицо; она застыла, застигнутая врасплох его взглядом.
– О разном. В основном я отвечаю на вопросы, которые возникают у людей. Слушаю их истории – как сейчас твою.
– Да, разве? Я не так представляла себе… проповеди.
– Ну, это очень общее слово, – переплетя в замок длинные пальцы, отметил Иешуа. – Я бы сказал, что просто говорю с людьми. Говорю о том, что их волнует.
– Истина? Иоанн говорит, что твое учение – об истине.
– Можно и так сказать. Хотя Иоанн склонен преувеличивать, – он улыбнулся – ласково, с ямочками на смуглых обветренных щеках.
– И в чем же, по-твоему, истина?
Он помолчал, глядя в землю. Кустики шевелились от ветра под серебристым светом луны; внизу лежала долина, покрытая тенью.
– Истина в любви.
– В любви? – Мариам, не удержавшись, насмешливо хмыкнула; в ней даже шевельнулось что-то вроде разочарования. – Вот уж не знаю… Люди злы и жестоки. Жизнь несправедлива, и никогда такой не будет. Миром правит сила, а не любовь.
– Я понимаю, почему ты так думаешь, Мариам.
– Еще бы!.. Сила заставила меня сбежать из места, где я уже обжилась. Он просто схватил меня и… – она поежилась. – Опозорил. Просто потому, что он сильнее и богаче. Он мужчина. Его слово весомее моего.