– Так. А что произошло потом? – тихо проговорил Иешуа. Мариам ощутила смутную злость – он действительно такой блаженно-наивный? В этом и есть вся загадка?..
– Потом? Потом ты защитил меня, и я ушла с тобой. Но… – она замерла, поняв, куда он ведет, – и фыркнула от смеха. – Ах, вот о чем речь! Но ты же понимаешь, сколько таких девушек, как я, в Капернауме? Во всей Иудее, во всей империи? И их никто не защищает. Ты не приходишь, чтобы защитить их от побиения камнями. И если они выживают – то ходят потом обезображенными калеками. А те, кто ходил к ним, живут себе дальше счастливо. Такова истина!
– Я не прихожу, чтобы защитить их, – повторил он – мрачным шепотом, будто сам себе, – и скорбно опустил голову. – Ты права, Мариам. Я бы хотел прийти к каждой, забрать каждую, но… Я не могу. И, однако же, такова моя истина. Если один человек может проявить любовь – значит, могут и все другие. Если могут и все другие – значит, совсем иначе может выглядеть жизнь людей.
– Я не верю в это, – раздраженно отмахнувшись, выдавила Мариам. – Это красиво – но это выдумка. И верить в это губительно. И что, теперь ты выгонишь меня? Я ведь не согласна с твоим учением!
– Нет, конечно, – Иешуа улыбнулся, снова просветлев лицом. – Я не стану тебя гнать. Ты свободна и вольна думать, как пожелаешь. Со мной многие не согласны.
«Ты свободна». Что-то внутри Мариам свело тугой судорогой; она глубоко вдохнула, стараясь ровно дышать.
– Орион… Кем он был? Я забыла, отчего такое название.
Взгляд Иешуа вновь обратился к небу – и вновь озарился тем же нездешним, странным умиротворением.
– Насколько я помню – древним греческим охотником. Героем, сыном Посейдона, бога морей.
– Сын бога… – Мариам покачала головой. – В греческих мифах полно такого – но ведь это бессмыслица какая-то. Зачем богу заводить детей в людском мире?
Иешуа посмотрел на нее – задумчиво и цепко.
– Может быть, чтобы поговорить с людьми. Может, чтобы его дитя прожило земную жизнь рядом с ними. Кто знает.
– В таком случае, сколько же должно выстрадать это дитя! Быть сыном бога в мире людей… – Мариам замутило от одной мысли. – Это слишком жестокое наказание. Самое жестокое, какое только можно представить.
– Разве более жестокое, чем твоя участь, Мариам? – тихо спросил он. – Чем участь каждого человека на этой земле – даже самого великого и богатого?.. Нет, – он помолчал – и Мариам только сейчас поняла, что по щекам у нее текут слезы; неправильно, неуместно, непонятно почему. Когда она в последний раз плакала?.. – Все мы страдаем. Мы живем в боли и муках, и умираем в боли и муках. Такова жизнь – в этом ты права. Но именно поэтому так важна любовь. Единственное, что может победить боль. Единственное, что может оправдать ее.
Глава вторая. Веревки. Эпизод третий
***
Настоящее
Мариам вышла на Петроградской и побрела вдоль изящных ажурных фасадов в стиле модерн. Ей всегда больше нравился исторический центр – строгий классицизм, развязное барокко, яркая эклектика девятнадцатого века, с пышной лепниной, пухлыми ангелами и львами, орлами, колоннами, округлыми тортиками эркеров на фасадах оттенков розового, голубого, желтого и лилового. Она никогда не понимала тех, кто говорит, что Питер серый и мрачный; они вообще когда-нибудь гуляли по центру летом или ранней осенью?.. Разноцветная мозаика из величественных набережных и желтых, обшарпанных, насквозь провонявших дворов; вечный влажный ветер в подворотнях, грустная синева воды под мостиками.
Сильнее ей нравилась только Венеция. Так же сильно – пожалуй, Неаполь и Будапешт.
Тем не менее, в Петроградке тоже что-то есть – хотя она нечасто здесь гуляет. Стрельчатые окна, сдержанные округлости, тонкая, печальная устремленность вверх, башенки и шпили. Декаданс рубежа веков. Здесь пахнет дорогой красивой жизнью, исполненной меланхолии; пахнет джазом, нуаром, дымом тонкой сигареты из-под густой вуали.
Неудивительно, что он живет именно здесь. Тот, к кому она направляется.
Волнение нарастало; она посмотрела на время и ускорила шаг. Вот и великолепная «Антерприза» – будто черно-белый готический храм, возвышается над толпой. Отличное место для жизни. Лучше и не придумать. Выходишь – и весь город как на ладони, со всей его ленивой порочной роскошью.