Вот и тот дом; вход, он сказал, со двора – с узкой боковой улочки. Мариам глубоко вздохнула и вошла в арку.
«…Были ли в последнее время какие-то травмы – вывихи, переломы? Случаются ли обмороки, панические атаки?»
Он был таким корректным и убедительным. Это обнадеживает.
Попросил «дань» – большую черную свечу и маленькую, чисто символическую, сумму денег. Мариам тогда нервно похихикала – не знала, что это называется «дань».
Хотя – а как еще этому называться?..
Тесный дворик-колодец; рыжая бродячая кошка метнулась в подвал, завидев ее. Парадная напротив арки – с тяжелой облезлой дверью; табличка с хаотичной нумерацией квартир – 22 и 44 на первом этаже, 48 и 36 на втором, 11 и 23 на третьем… Причуды старинных домов.
Мариам набрала код на домофоне, тот приветливо запищал. Лифта нет – разумеется. Он сказал, седьмой этаж. Мансарда.
Где же еще жить творцу?.. Либо на первом этаже с окном во мрачный дворик-колодец – как она. Либо в мансарде, в манерном беспорядке чердака, рядом с небом и птицами.
Крутые ступени; подниматься тяжело. Пока дойдешь – уже переживешь начало сессии, по крайней мере, по сердцебиению, – с усмешкой подумала Мариам. Ступени первых этажей были обычными, а вот выше на полу начиналась скользкая плитка – причем разная. Однотонно-зеленая, однотонно-молочная, темно-бордовая, в клеточку, в косую полоску, с цветами, с голубыми волнами. В том, как расположены плитки, не было никакой закономерности; Мариам невольно залюбовалась. Почти витраж.
Чем выше она поднималась, тем меньше было выбитых или поврежденных плиток – идеальная сохранность красоты. Вот наконец и мансарда. Две двери; ей нужна та, что слева, – облепленная наклейками с символикой панк-рока. Гитары, «козы» из пальцев, перевернутые кресты. Интересно, это его или осталось от тех, кто снимал раньше?..
Ладно. Вдох – выдох. Пытаясь отдышаться, она постучалась.
Щелчок замка. И еще одного. И еще.
– Здравствуй.
– Здравствуйте…
Высокий – очень высокий, почти под потолок, – мужчина в аккуратной светло-зеленой рубашке и брюках в тон. Темные волосы, темные глубокие глаза на бледном лице, выступающие скулы. Сладковато-терпкий аромат парфюма. Черты неправильные, его не назвать красавцем – но вживую он почему-то намного красивее, чем на фото.
Андрей. Такое простое имя – но ему подходит. Мариам нерешительно улыбнулась.
– Проходи, – он бесшумно отступил в сторону. – Разувайся и мой ручки. Ванная – прямо по коридору и направо. Полотенце для тебя свернуто в рулон.
Ручки. Как мило – и в то же время четко и по-деловому. Мариам кивнула, скинула туфли, пробормотав: «Спасибо».
По квартире витал маслянистый запах благовоний, откуда-то доносилась приглушенная музыка – что-то вроде фолка, нежный женский вокал под кельтские переливы струн и волынки. Черно-красные стены, пушистый серый ковер на полу. Повсюду – картины и фото.
Обнаженные связанные женщины. В разной степени, в разной манере обнаженные и связанные. Паутина из веревок под потолком. Свечи, статуэтки.
Мариам шагнула в ванную, помыла руки; Андрей поставил чайник кипятиться. Все аккуратно разложено, каждый брусочек мыла, каждая бутылочка и коробочка – на своих местах. Ничего лишнего.
Какая просторная квартира. И очень его.
– У вас тут такой красивый пол в парадной, – сказала она, выходя – чтобы нарушить неловкое молчание. – Плитка…
– Да, – Андрей улыбнулся, зачерпывая ложкой зеленые чайные листья. – Причем чем ниже, тем меньше плитки.
– Ага, я тоже заметила. Видимо, на верхних этажах живут более бережно.
Все так… обыденно. Она как будто пришла к знакомому попить чай. Странное чувство.
Крыша была покатой – так что половину комнаты занимал склон, под которым невозможно встать в полный рост. Окно находилось прямо в потолке, устремленное в небо; Мариам давно такого не видела. В балки под потолком то тут, то там были ввинчены крючья и железные кольца. Удобная особенность – для того, чем он занимается… Она вздохнула, глядя, как Андрей медленно, почти безмятежно, заливает кипятком горку чая.