Здесь так красиво и спокойно. Интересно, гейши тоже поили зеленым чаем своих посетителей?..
Наверняка.
– Проходи сюда, – Андрей толкнул боковую дверь – прямо напротив паутины из веревок. Стараясь не ёжиться от волнения, Мариам вошла. Тоже пушистый ковер, окно в наклонном потолке, большая кровать. И…
Две огромных, устрашающе длинных и толстых черных плети висят на чем-то слева. На небольшой этажерке расставлены статуэтки, таблички с оккультными символами; на нижней полке – ряд одинаковых черных свечей – таких, как та, что она принесла, – на верхней – рогатая фигурка Бафомета. Алтарь?.. Справа – разноцветные тонкие веревки, разной длины, спускаются с крючков, как сытые змеи. Кольца в балках под потолком, какая-то деревянная установка в глубине комнаты. Маленькая плетка и грязно-желтый деревянный прут – снизу, под веревками.
Здесь маслянистый запах благовоний был сильнее, музыка играла громче – она только что заметила маленькую колонку в углу. Кельтские напевы сменились утробно-низким шаманским бормотанием, монотонными отбивами трещоток и бубнов.
– Садись.
Она послушно села на пол, подобрав под себя ноги. Андрей принес маленький поднос – с чайником, где уже вихрились зеленые листья, и двумя глиняными чашечками-пиалами. Сел напротив, на колени; медленно вдохнул, медленно выдохнул, закрыл глаза, сложив руки на бедрах, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Мариам замерла, охваченная странным щекочущим напряжением.
– Нервничаешь? – приоткрыв глаза, но не глядя на нее, спросил он. Она кивнула – запоздало осознав, что все тело под футболкой и джинсами почему-то покрылось потом.
– Да. Немного. Хотя не так сильно, как я думала, – она хмыкнула. – Было время настроиться.
– Это хорошо, – так же тихо, без выражения произнес он. Вечерний свет с потолка играл на его скулах, на бугристом, серьезно нахмуренном лбу.
Медленным, торжественным жестом – словно совершая обряд, – он взял чайник и аккуратно наклонил его сначала над одной чашей, потом над другой. Приветливый плеск чая, шаманские напевы; где-то снаружи едва слышно шумели машины – но было так тихо, что стук собственного сердца казался Мариам оглушительным. Она думала, что должна сама взять чашу – но Андрей легко подхватил ее и протянул ей. Неспешно, осторожно; будто бы даже… почтительно?
Она взяла, пробормотала «Спасибо», стараясь не соприкоснуться с ним пальцами. На самом деле, чаю не хочется – и так чертовски жарко; но, наверное, так положено. А вот пить – хочется.
Андрей и сам взял чашу – но не приложился к чаю, а медленно-медленно провел над ней пальцами. Бережно, почти нежно коснулся блестящей глины, обвел круглый ободок края – и его пальцы зашевелились в странных завораживающих пассах, в клубах пара. Будто он что-то берет, прижимает – и отпускает, ловит еще раз – и снова отпускает… Глаза закрыты, голова опущена – он беседует с темными духами, которые понимают только его.
Какие красивые руки. Мариам заметила только сейчас – раньше стеснялась на них смотреть. Длинные гибкие пальцы с отчетливыми узлами суставов, голубые линии венок, плавные очертания мышц; руки мастера, художника – или хирурга. Череда мельчайших движений, плавно перетекающих друг в друга, незримый узор – и глоток чая; еще узор – и снова глоток. Мариам смотрела, погружаясь в зрелище, изредка прикладываясь к горьковато-мятному чаю. Андрей потянулся, чтобы зажечь свечу на полу – тоже, разумеется, черную, – и она поймала себя на том, что не может отвести от него глаз. Не может – да и не хочет. Будто эти артистичные, по-паучьи цепкие пальцы дернули ту самую, правильную струну у нее внутри.
Шаманские завывания становились то громче, то тише – а пальцы Андрея все ткали и ткали свой незримый узор, то с ними в такт, то в противостоянии; он наклонял голову то к одному плечу, то к другому, осматривал комнату, будто не видя знакомых предметов; его темные глаза понемногу касались всего – кроме Мариам. Ее он словно перестал замечать.
Осушив чашу, он медленно поставил ее на поднос, так же медленно – с тем же торжественным уважением – забрал чашу у Мариам, снова наполнил обе, не пролив ни капли мимо. И – двинулся к стене с веревками. Сейчас, уже? Сейчас – сейчас – сейчас?..
Глава вторая. Веревки. Эпизод четвертый
Резким рывком он сдернул крайнюю веревку с крючков; Мариам вздрогнула. Оборот, оборот, узел, еще оборот, еще узел – с актерски-красивым изяществом, с четкостью каждого движения веревка оказалась намотанной на его локоть, сложенной пополам, аккуратно перетянутой, тугой и плотной, будто небольшой кнут. Он отбросил ее в сторону, на пол – громко и небрежно, даже с каким-то презрением; и – сорвал следующую веревку.