Мариам молча наблюдала. Наверное, так, опять же, положено – ведь он мог бы смотать и подготовить веревки до ее прихода, но не стал. Она не знала, что больше цепляет взгляд – резко-плавные, выверенные до каждого штриха движения его рук или его лицо – то ли безмятежное, то ли скорбное, все с тем же странным отрешенным выражением.
Что он пережил, чтобы прийти ко всему этому? Что заставило его прийти?..
Она не стала считать веревки – но их было, как минимум, десять или двенадцать. Андрей смотал все – и вскоре они лежали на полу комнаты, как сброшенные шкурки поверженных змей. Зачем так много? – в легком страхе подумалось ей. Он же знает, что у меня нет опыта – значит, не будет делать со мной чего-то сложного. Ведь так?..
Он прикажет мне что-нибудь?.. Как это начнется?
Но началось без слов, естественно и легко. Как любая больная история.
Андрей просто зашел ей за спину и сел позади. Она напряглась, глядя вперед, чувствуя, что ей нельзя оборачиваться; всем телом ощущая жар его кожи, аромат парфюма, спокойное сосредоточенное дыхание. Сейчас-сейчас-сейчас, тиканье незримых часов; сейчас – что?..
«…Я привыкла, что истинная любовь означает боль. И истинная красота, и истинное творчество. Поэтому мне хотелось бы пережить нечто подобное с мастером, который воспринимает все это как искусство. А не с кем-то, с кем меня связывают романтические отношения».
Резкий рывок к ней, крепкие объятия; она вздрогнула, вдруг обнаружив себя в скрещении его рук – сильных, небезопасно сильных. Он просто обнимает, ничего угрожающего – но почему внутри что-то упрямо сводит от страха?.. Давление крепче, крепче, крепче – все еще нежно, но кажется, что сейчас затрещат кости; не выдержав, она ахнула.
Сильнее – слабее; сильнее – снова слабее. Чутко-жадные руки бродят по ее телу – по плечам, талии, спине; цепкие узловатые пальцы, как ветви заколдованного дерева, хватают плоть на бедре, через джинсы, до боли сжимают – и отпускают; сжимают плечо – и тоже отпускают. Мнут ее, как покорную глину, из которой сделаны чаши. Мариам закрыла глаза, пытаясь расслабиться, унять колотящееся сердце.
Что-то тащит ее прочь – что-то неистово сильное; не доброе, но и не злое. Чья-то жестокая воля, чьи-то безумные страсти. Что-то выкручивает ей руки, заводит их за спину, разводит в стороны; что-то наклоняет ее вперед, вправо, влево; ее несет волнами, и свеча тихо чадит, расплавляя глину времени.
Он связывает ей руки – запястья. Пускай, это что-то знакомое; руки ей уже связывали – хоть и в других обстоятельствах. Веревка натирает кожу, давит, жжет; она знала, что будет больно – но не знала, что так отчетливо. Рывок, рывок, еще рывок – и вот руки связаны за спиной уже до локтя, переплетены так, что она не может ими пошевелить, и пальцы начинают неметь, покалывать сотней иголочек. Сейчас он продолжит? Но…
Что-то снова обхватывает ее – целиком, с ног до головы; погружает в теплый кокон с трепетной нежностью. В колыбель, где так хорошо и спокойно – где-то до начала времен. Растаяв в темноте объятий, она наконец расслабляется; и – его щека прижимается к ее щеке, близко, так недопустимо близко для постороннего – бархатистая кожа, сладковатый шлейф парфюма, ухо щекочет легкое дыхание. Так ласково, почти с… любовью?
Она вскрикнула; что-то сжимает ей локти – свою конструкцию из веревок – так, что от боли посверкивает в глазах. Что-то резко возвращается к жестокости – безжалостно, именно так, как она любит, так, как ей нужно, сокрушительным полетом вниз с высоты; давит на шею, наклоняя вниз, и – одним плавным рывком стаскивает с нее футболку. Небрежно, будто очищая яблоко ножиком.
Шум новой веревки, скользящей по полу; горячее дыхание обдает ей лопатки. Скульптор подбирает сценарий. Глина снова сминается; веревка жгуче ползет по плечам, над грудью, под грудью, по талии и животу. Все больше и больше веревок – они обвивают, как змеи, туго, очень туго, тяжело дышать, кожу разрывает мелкой въедливой болью. Боль ослабляется, отступает, только если полностью расслабиться – принять ее, как нечто само собою разумеющееся; совсем как в жизни. Совсем как в тех историях, где она не могла ничего изменить. Но расслабиться сложно, так сложно, когда все тело сводит от боли и страха; ведь как ни пытайся доверять – ты не знаешь, что он сделает прямо сейчас.