Никогда не знаешь.
Больно и страшно – как любить людей. Как доверять им. Ей всегда было страшно, когда она не могла что-то контролировать. Но она снова и снова, в спирали дурной бесконечности, оказывалась в ситуациях, где теряла контроль, где полностью зависела от решений другого. Они втягивали ее, как болото, и…
Она вскрикнула – Что-то вдруг подняло ее на ноги, бесцеремонно сорвав с нее джинсы. Веревки заскользили теперь по бедрам, по ногам; Что-то подняло ей одну ногу, согнуло ее, приложило пяткой к бедру другой – и вскоре она превратилась в единую глиняную конструкцию, в хрупкую, изуродованную куклу. Так перетянуто, нога болит, так болит и жжет от каждого движения; она уже не замечала, насколько часто охает, шипит или стонет – все тело превратилось в комок боли. Веревка – по лодыжке, по пальцам, ниже – по другой ноге, рывок, рывок, рывок, и…
Как это случилось? Как получилось, что она уже на носочке – выше своего роста; Что-то хочет подвесить ее к потолку?.. Она попыталась наступить на ногу полностью – и в глазах потемнело от боли; снова встала на носочек – и стало легче. Вся нога дрожит от напряжения – но она может стоять только так; иначе… Нет, лучше даже не думать об этом – о том, чтобы потерять опору. Что-то возится с веревками где-то слева, готовит почву для нового испытания; если это то, о чем она думает, то…
Да, именно то, – без слов едко ответило Что-то – и потянуло за веревку, управляя своей куклой.
Она закричала, понимая, что отрывается от земли – и не может это исправить; что чужие руки поднимают ее. Мариам не боялась высоты, но всегда боялась гололеда, падений – потери равновесия; а тут… Она стиснула зубы, чтобы не продолжить кричать; сердце бьется как сумасшедшее. Дышать-дышать-дышать – будет глупо, если она потеряет сознание. И…
Переворот набок, другая нога тоже сгибается, подтягивается к первой – и тоже сгорает от боли. Она все-таки закричала снова – и снова, и снова, – когда повисла на веревках всем весом; как же это больно, так больно, больно, больно, когда он прекратит?!
Почему не хочется его останавливать?..
Расслабь тело, – безмолвно требует Что-то, скользя руками – то нежно, то сдавливая, – по ее голым бедрам, бокам, спине, по переплетению веревок. Расслабь, иначе будет больнее.
Боль, боль – перерыв; боль – снова перерыв; будто мелодия скрипки замедляется и ускоряется. Этот скрипач знает, как работать смычком. Когда она вся оказалась в люльке из веревок – беспомощная муха в коконе паука, – он качнул ее. Потом еще раз, еще, сильнее.
Начинает тошнить; вот черт. Закрыть глаза – иначе голова закружится. Расслабиться, расслабиться, расслабиться; почему не выходит? Она совсем невысоко над полом – почему же внутри расцветает такая древняя жуть?..
Сильные, плавные покачивания люльки, вращение в невесомости. Если бы не страх, это было бы даже почти уютно – будто мама укачивает тебя, напевая колыбельную. Мама. Мариам почти не помнила, как она выглядит.
Темные узловатые деревья – узловатые, как его пальцы, – обступают со всех сторон; тени мечутся вокруг костра на поляне. Лесные духи – не злые и не добрые – тащат ее куда-то, играют ею, перебрасываются, как мячиком, она не может пошевелиться – но ей почему-то даже весело, даже хорошо. И…
Вспышка боли; еще, еще, еще. Вот она уже на земле – в остатках веревок, ей освободили ноги, но не руки. Он обходит ее, сняв рубашку; на блестящей от пота светлой коже – изысканная вязь татуировок: то ли змея, то ли змеистый восточный дракон переползает с груди на ребра и спину, повыше – абстрактное нечто, похожее на сердце в шипах или языках пламени. Искаженное, странное сердце.
Что-то укладывает ее на спину, тяжелее дыша от усталости; держит сзади, не давая пошевелиться. Гладит, массирует плечи; все, на этом ведь все?..
Она закрыла глаза – и в темноте боль обожгла внутреннюю сторону бедра; потом – другого, потом – снова первого. Деревянный прут. Совсем легкие удары, а потом – один сильный; раз-раз-раз – РАЗ, раз-раз-раз – РАЗ; монотонный ритм шаманского бубна.