– Ох. Тяжело. У меня этот диагноз.
– Да, тяжело. Каждый раз, как перемкнет – как будто другой человек. Таблетки ей какие-то ударно сильные прописали, превращающие в овоща… Потом она их бросила и просто перешла на траву. Помогало.
– Оу… Сомнительно, но окей.
Они засмеялись хором.
– Знаешь, ты отличный психолог, – помедлив, отметила она. – Угадал возраст Сани на момент истории, угадал, что моя бабушка переехала из деревни в город… Даже такие детали.
– Приходится анализировать, – он пожал плечами. – Так сложилось, что последние пять лет я общаюсь только с девушками.
– С травмированными девушками.
– Естественно. Какие же еще сюда приходят? – он хмыкнул.
– Вижу. Навыки отточены до совершенства.
– Возможно. Но мало кто знает об этом – я веду аскетический образ жизни.
Забавное уточнение. «Ты только не подумай – я не бабник»?..
– Я заметила. Твой дом… Здесь красиво, здесь все со смыслом. Но одиноко.
– Да, – он странно посмотрел на нее. – Ты права. Я иногда по месяцу не выхожу на улицу. Здесь только я и мои демоны.
– Ну, судя по всему, вы примирились и уживаетесь. Это самое главное. Слушай, но… Это же не основной твой источник заработка?
– Нет, конечно! – он рассмеялся; на щеках появились неожиданно милые ямочки. – Ты что, я бы с голоду умер!.. Есть работа. Это для меня, мое личное. Раньше я проводил коммерческие сессии, дорогие, но… Понял, что не то. Как будто я оказываю услугу за деньги, понимаешь? Не люблю это чувство.
– Да, я уже поняла, что тебя отталкивает тема денег. Истинный творец. Художник в мансарде.
– Кстати, хочешь посмотреть вид? – вдруг оживился он – и скользнул к окну. – Уже как раз стемнело.
Мариам встала на табуретку и выглянула. Огни Петроградки, вдалеке – мерцающая кукурузина Лахты; лепнина домов и дворцов, потоки машин – город как на ладони.
– Потрясающе! Здесь действительно потрясающе жить… Но, знаешь, уже ведь поздно, – добавила она, со вздохом сожаления выдирая себя из эйфоричного забытья. – Мне пора домой, а то не успею на метро. Совсем я тебя заболтала.
– Рано собираешься, – улыбаясь, негромко сказал он. – Может, еще чаю?..
***
Прошлое
– Тут паук!.. Проклятье!
Выругавшись, Фома сорвал с ноги сандалий и замахнулся, стоя над мешком с припасами. Мариам вздохнула.
– Брось. Зачем убивать его? Просто выпустим.
Фома скептически поджал губы. Он был коренастым крепышом с курчавыми темными волосами и бородкой, с глубоко посаженными карими глазами, которые вечно недоверчиво щурились. Фоме постоянно что-нибудь не нравилось – и он постоянно ворчал. Тем не менее, исступленно обожал Иешуа – и, как и он, был сведущ в плотницком деле, чем почему-то гордился перед другими. Еще Фома отлично рыбачил – на каждом привале ловил им рыбу.
Мариам он сначала принял с недовольством – не скрывая, что ее прежняя жизнь вызывает у него отвращение. Впрочем, этим он ей и понравился – искренностью; он не изображал дружелюбие, как громила Петр или белокурый Иоанн. А потом их сблизил скептицизм. Собираясь по вечерам вокруг костра в беседах с равви, они обсуждали множество разных вещей – власть, справедливость, богатых и бедных, добро и зло, любовь и брак, и то, зачем вообще живет человек. Фома не боялся спорить, не вел себя как безвольный ягненок, соглашаясь с каждым словом равви, – и Мариам зауважала его. Однажды, заметив, что она бледная и уставшая (у нее в тот момент были дни женского лунного цикла, и она правда еле держалась на ногах), Фома молча отдал ей свою порцию жареной рыбы. Мариам ощутила, что он признал ее.
– Зачем выпускать? – фыркнул он. – Пауки разносят заразу!
– Равви говорит, что нельзя убивать живых тварей без необходимости, – сказала Мариам, присаживаясь на корточки рядом с мешком. Виновник переполоха – черный мохнатый паучок – растерянно шевелил лапками в облаке паутины. – Он ведь не наша добыча на охоте или рыбалке. И он не нападает на нас.
Фома строптиво скрестил руки на груди, но промолчал. Мариам осторожно подцепила паука кончиками пальцев, посадила на ладонь, отнесла к выходу из шатра и опустила на землю. Тот пополз прочь по камням.