С другой стороны – он еще ничего не делает. А если сделает?
Ее замутило.
– Если тебе надо что-то сказать, давай поговорим утром, – хрипло выдавила она, всем телом налегая на дверь. Иуда улыбался, насмешливо наблюдая за ее обороной. – Почему сейчас?
– А почему нет? Или что позволено равви – не позволено его ученику?.. – промурлыкал он.
– Что?! – Мариам вспыхнула, задохнувшись от возмущения. – Да что ты себе…
Она осеклась. По ухмылке Иуды было ясно, о чем он.
Незадолго до прибытия сюда, на ночном привале, она осталась спать в шатре Иешуа. Они заговорились до полуночи – она рассказывала об отце, о бабушке, о том, как потеряла семью и пошла работать; как мерзко и тяжело было с первыми клиентами; как мало кто был к ней добр. Иешуа слушал, задавал вопросы, сочувствовал – и в конце концов она, не выдержав, разрыдалась, припав к его груди. Он гладил ее по волосам – бережно, едва касаясь, – как теперь гладил больных детей, – и ей казалось, что с ног до головы ее заливает неземное, щекочуще-пронзительное сияние.
Мариам всю трясло, она отчего-то боялась, не хотела уходить – казалось, что, если уйдет, он больше никогда не пожалеет ее, больше никогда вот так не погладит, – и в итоге уснула поодаль от него, свернувшись клубком на циновке.
Больше ничего, конечно же, не было; но Иуде это не объяснишь. Кто мог рассказать ему?.. Ах да. Варфоломей в тот вечер видел, как она зашла в шатер Иешуа – и, возможно, как не вышла. Проклятый болтун. Мариам оскалилась от злости.
– Я понятия не имею, что ты там думаешь, Иуда, – прошипела она, твердо глядя ему в лицо. – Но знай: это вздор и клевета! А сейчас ступай к себе спать, и протрезвей. Я женщина – тебе не пристало находиться здесь ночью.
– Женщина, которую невозможно не желать, – со смешком отпуская дверь, вздохнул Иуда. – Каково же это такой женщине – впервые в жизни самой возжелать мужчину и не получить взаимности?
Мариам будто пнули живот; что-то красное сверкнуло перед глазами. Вдох. Выдох. Она опустила голову.
Ей хотелось что-то ответить, опровергнуть его слова, хотя бы выругаться – но Иуда уже ушел; его шаги удалялись вниз по лестнице, пока совсем не затихли. Мариам закрыла дверь и опустошенно привалилась к ней спиной.
«Он рожден не земной любовью, а небесной», – так сказал Иоанн. Где же заканчивается земная любовь и начинается небесная? Или наоборот?..
Глава третья. Объятия. Эпизод четвертый
***
Настоящее
Медовое солнце заливало фасады тихой улочки – грязно-рыжие, коричневые, красноватые. Коломенская. Мариам когда-то снимала квартирку неподалеку и по-прежнему любила здесь гулять. Приезжие думают, что в Питере шумно, но на самом деле – стоит свернуть с Невского или Лиговского на улочку вроде этой, и станет умиротворенно, будто в провинциальном городке в полдень. Круглосуточные магазинчики с бойким говором продавцов-мигрантов, куцые липы на маленьком островке зелени посреди камня, аромат булочек с корицей из сетевых пекарен. Редкая старушка с собачкой или угрюмый студент с сигаретой и наушниками – вот и все прохожие. Несмотря на кучу дорогих машин, припаркованных у тротуара.
Отсюда слышно, как мальчишки играют в футбол на площадке под липами – мяч то и дело ударяется в ворота, железные цепи шумят и гремят, детские крики гулко разносятся в воздухе, овеянном не по-осеннему густой духотой. «Не надо меня спасать, я и сам справлюсь!» – гордо заявляет один мальчик другому. Мариам улыбнулась; вот бы и ей такую уверенность.
Последние дни были полны тревоги – она сама не понимала, почему. Точнее, понимала, но не хотела себе признаться. Из-за Андрея. Слишком быстро он стал для нее важен – а это всегда не к добру.
Остановившись в тени красно-коричневого фасада с облезлой лепниной под изящными эркерами – львиные головы, вазы, растительные орнаменты, – она открыла переписку с ним. Не отвечает.
Что-то она явно сделала не так. И даже ясно, что.
Мариам пролистала диалог вверх. Несколько дней после сессии они общались довольно плотно, и это воодушевило ее на то, чтобы все-таки попросить о второй встрече; они назначили ее на тридцатое сентября. Мариам порхала от счастья, наслаждаясь всем – работой, солнцем, вкусным кофе с сырниками; ожидание новой встречи, возможности пережить волшебное То Же Самое заливало ее сиянием. Ей перестало хотеться встреч, знакомств, секса (отчасти с этим был связан разрыв с Кошей, который она проводила две недели, как тяжелую операцию, – по четыре часа выслушивая истерики о том, какой она ужасный человек и как он хочет умереть); она чувствовала себя целостной и наполненной. Мысли о прошлом – об Амире, Витальке, всех остальных – тоже перестали ее преследовать. Может, если ей так не везет с любовью и отношениями – повезет здесь? Кажется, она нашла свое место; здесь есть красота, недоступность, контролируемая боль, контролируемый страх – все, что нужно.