Осмелев, Мариам показала Андрею свое стихотворение – то самое, в котором Егор раскритиковал строчку. Андрей благосклонно написал: «Очень близко чувствую», – прибавив к этому готическое черное сердце. Они разговорились о стихах и книгах – о Кастанеде, Ницше, бумажных и аудио-изданиях. Все шло хорошо и невинно, пока в какой-то момент Андрей не пояснил: «Мне необходимо постоянно слушать книги, чтобы заглушить голоса».
Мариам прочла это на работе, на перерыве – и внутри у нее все сжалось от тревожного предчувствия. Он просто выразил метафорой свои переживания – или?.. «Шум, шум в голове, я устал, солнце, я так устал, слишком много шума!» Бледный бормочущий Даниэль сидит перед ней, тяжело дыша; его разноцветные глаза затравленно бегают по комнате, прекрасное лицо блестит от пота.
Андрей упоминал, что у него две подруги с шизофренией. Но сам он совсем не похож на безумца. Наоборот – он такой спокойный, рассудительный, с обостренной рефлексией. Мариам общалась с шизофрениками, и их объединяло одно – они были большими детьми, надломленными, навсегда оторванными от мира. Андрей не такой – он полноценный взрослый. Да, в их разговоре после сессии было заметно, что он несколько презирает психиатрию и психиатрические препараты – но все-таки… Нет, нет, невозможно.
«Голоса… Не знаю, буквально это или метафорически, но в любом случае отчасти понимаю. Мне жаль», – наконец подобрав самую осторожную формулировку, написала она. Андрей прочитал – и ничего не ответил.
К концу рабочего дня Мариам решила, что допустила ошибку: нельзя отвечать вот так на отвяжись на такое интимное признание. И они ведь уже обсуждали психиатрию, диагностику, ПРЛ его девушки – значит, наверное, стоит спросить.
«Если я могу спросить – ты не хочешь обращаться к врачам и препаратам, потому что хочешь справляться с этим своими силами? Если я могу задать такой вопрос, конечно».
Прочитано. Нет ответа – до следующего дня. Всю ночь прометавшись в кошмарах о старом и больном, утром Мариам первым делом добавила:
«Извини, видимо, лишнее спросила. Не буду больше этого касаться. Просто надеюсь, что у тебя хватает сил и мудрости справляться с тем, что тебя так мучает. Точнее, верю, что хватает. Спасибо, что поделился».
Да, это невротично и неуклюже – снова писать, когда тебе не отвечают; но Мариам душила тревога. Их встреча казалась такой важной, такой особенной – она давно ни с кем вот так не говорила. Никогда не позволяла никому вот так всерьез, по-ритуальному, связывать себя, бить – не игрой, а по-настоящему, до боли, слез, синяков. Она будто впервые прошла сама то, через что…
Нет. Неважно.
Неужели ее оплошность так серьезна? Даже с учетом извинений?..
Судя по всему, да. Судя по всему, все бесповоротно изменилось – дружелюбие Андрея пропало, словно его и не было. Может, он пожалел, что сказал нечто настолько личное – и этим дал ей право задавать вопросы, изучать его, а не быть безмолвным объектом для пыток, покорной глиной. Может, считал ее навязчивой влюбленной истеричкой и был разочарован. Так или иначе, она нуждалась в ясности. Протерзавшись пять дней, запрещая себе писать, на шестой Мариам позволила себе сорваться:
«Привет. Хотела уточнить, в силе ли договоренность про встречу? Кажется, я задела тебя. Сильно переживаю на этот счет».
Это было вчера – и вот нет ответа, опять нет. Что будет дальше – он заблокирует ее без объяснений? Неужели он будет заниматься такой ерундой, детским садом на уровне Луи?..
Хотя и игнорирование – тактика ничуть не взрослее.