Конечно же, он не справился.
Глава четвертая. Близнецы. Эпизод второй
На Мариам обрушилась черная давящая воронка; такой боли она, казалось, никогда не испытывала – никогда с тех пор. Матвей приходил к ней виновато и грустно – приходил после того, как «не выдержал» и переспал с женой; а она блокировала его, потом вынимала из блокировки, кричала, материлась – и рыдала, рыдала, рыдала до боли в груди и глазах. Матвей ее предал. В первый день, только узнав о предательстве, она сначала была холодна, – но потом, услышав подробности, расцарапала себе ноги, руки, лицо, бросилась на Матвея – и разодрала ему спину, в кровь, оставляя под ногтями кусочки кожи; и надавала ему пощечин, крича что-то в духе: «Какое право ты имеешь на это лицо?!» Матвей не сопротивлялся, принимая всё молча; потом – тихо сказал: «Я буду носить эти шрамы с гордостью. Я получил то, что заслужил».
Это был первый – и, к счастью, последний – раз, когда в припадке гнева Мариам навредила не себе, а другому человеку. Звериная ярость скручивала ее – а потом отпускала, и оставалось только бессилие.
Она не знала, что Матвей тоже такой. Она увидела в нем что-то другое. Она поверила. С ним было как дома – так тепло, так спокойно. И он, черт его дери, был братом Егора. С его узким неправильным лицом, темными глазами олененка, черной густотой волос, смуглой кожей и гибкой талией. С его голосом – только пониже и без картавости.
Она сбилась со счета, сколько раз всё рвала, отключала телефон, посылала его к черту, слушая очередное трусливое «Я просто не могу». Сбилась со счета, сколько раз Матвей впадал при ней в бредовый паникующий аффект, когда его жена уезжала на пару дней в Москву – «просто развеяться»; и всем, кроме него, было понятно, что не «просто», – но он душил в себе эти мысли, потому что правда убивала его. Сбилась со счета, сколько слушала о ней – кокетливой блондинке с милой мордашкой, очаровательной стервочке, которая в открытую говорила, что от Матвея ей нужны только деньги и секс, и она хотела бы перейти из брака в формат «дружбы с преимуществами». Матвей финансировал ее школу вокала – она была певичкой, – поэтому рвать с ним полностью ей явно было бы невыгодно. Они разъехались, как она и хотела, – и стали встречаться раз-два в неделю, четко, как по часам. Она ходила по барам в розовой шубке, веселилась с подружками, отрывалась на поцелуйных вечеринках знакомств, переписывалась и гуляла с парнями, – но, конечно же, ни с кем не спала, нет-нет-нет!.. По крайней мере, Матвей в это свято верил. Она вила из него веревки – более прочные, чем висят у Андрея в его священной комнате. А Матвей наслаждался своей болью – и всё равно, всё равно надеялся.
К Мариам его привязывало плотское желание, пожалуй, светлая привязанность – более осознанная и разумная, чем то, что он испытывал к своей покинувшей клетку строптивой птичке; но больше всего – вина. Она ощущала, что именно груз этой вины заставляет его висеть с ней на телефоне, снова и снова безропотно выслушивая, как ей больно и какой он негодяй; гулять с ней по ночам, срываться к ней по первому зову, когда она снова порежется или поцарапается, курить с ней кальян, смотреть аниме, пить вино, ездить в Пушкин и бродить там по садам, меж павильонов и статуй, играть в карты и шахматы, целовать ее, заниматься с ней любовью, – всё это было, было, – но всё было омрачено тем, что потом он ехал домой – и делал с женой всё то же самое. То же самое – и больше. Потому что любил.
Каждый раз, когда они с певичкой встречались, Мариам умирала – и воскресала только на следующий вечер, когда Матвей писал ей короткое, кодовое «Я освободился». Не получив сигнал вовремя – впадала в панику и ярость, металась по одинокой квартире (тогда они еще не жили с Элей), по улицам, встречалась и спала с другими – только бы не остаться наедине с собой, наедине с этим ужасным знанием, что прямо сейчас он с ней там, он прикасается к ней, делает ей массаж с тем гребаным массажным маслом, которое стоит у него в комнате – понятно, для чего; что вот сейчас, сейчас он думает, как она красива, – и совсем не думает о Мариам. «Я имею на это право, – повторял он – и, конечно, логически был абсолютно прав. – Это мой выбор. Если ты не принимаешь его – ты можешь уйти. Если остаешься – значит, принимаешь».
Но Мариам не принимала – и при этом не могла уйти. Это терзало ее, рвало изнутри, лишало сна, сил, возможности нормально работать. Она в отчаянии, с одышкой, с колотящимся сердцем, отслеживала сторис розовой певички – вот она игриво позирует у Лахта-центра, а в кадре виднеется кепка Матвея; вот они держатся за руки в аквапарке; а вот она уже на пилоне, в неоновом свете, в одном белье – у нее весьма разнообразные увлечения.