Певичка знала о Мариам. С того дня, когда Матвей пришел домой с окровавленной спиной, в рубашке в алых разводах, скрывать стало невозможно. Знала – и говорила только одно: «Мне похер». Мариам даже легко могла представить, как она говорит это, морща свой маленький кошачий носик. И как Матвей мазохистски млеет от того, как же она стервозна, прекрасна, недоступна – и равнодушна к нему и его страданиям.
Матвей то говорил, что его чувства к жене гаснут и переходят в спокойную дружбу; то – в плохие, аффективные дни, – что его любовь будто становится лишь сильнее, что он «простит ей, что бы она ни сделала» и «всегда будет ее ждать». Потом – извинялся перед Мариам, дарил ей розы, говорил, что просто был не в себе, что это неправда, что он над собой работает.
Мариам чувствовала, что теряет рассудок. Что удавка на шее всё туже и туже – и уже нечем дышать.
В постели Матвей всё чаще изображал для неё Егора – придыхания и стоны его нежным голосом, те слова, которые Егор ей говорил – что-нибудь вроде «моя девочка» или «дурочка». Кусал ей уши до крови – так, как кусал Егор в ту единственную ночь, когда они попытались. Прелестно картавил. В общем, проявлял недюжинные актерские способности, доводя Мариам до неистовства. Этот странный запретный обряд родился еще в самом начале – когда Матвей заметил, как Мариам теряет голову от таких штучек, и стал умело ими пользоваться. Мариам была шокирована тем, что его это не задевает, – но просто не могла сопротивляться, когда он начинал.
Со временем она стала понимать, что уже не может спать с ним, когда он не изображает Егора, – с реальным ним, а не с лихорадочной развратной фантазией. Потому что каждый раз, когда Матвей был собой, перед ней появлялось курносое личико певички. То, как певичка стонет под ним, как обхватывает ногами его спину. То, как он засыпает с ней рядом, вдыхая запах ее волос.
И это случится уже через день – в среду. А потом снова, и снова, и снова. Пока певичка окончательно его не вышвырнет; но этого может и никогда не произойти, потому что он ей полезен – а такая форма отношений у них устоялась очень давно и обоим привычна. И нет конца этому ужасу.
Глава четвертая. Близнецы. Эпизод третий
Всё сломалось, когда певичка выложила фотосессию с Матвеем. Черно-белые романтичные фото в ночном Питере; вот Матвей лежит прямо на асфальте, на перекрестке, а певичка восседает на нем, повалив его в страстно-игривом порыве – и оглядывается через плечо: никто не смотрит?.. Ее волосы светлым коротким штрихом разрывают темноту. Вот Матвей целует ее в губы, прижав к стене. Вот – поднимает на руки, нежно обхватывая ей бедра, чтобы она дотянулась до какой-то вывески; оба смеются, как дети. Вот она стоит у перил моста, мечтательно зажмурившись, а Матвей, стоя позади, целует ее в голую шею. У него расстегнута рубашка – и вот она собственнически гладит его пресс.
К романтичным фото прилагался романтичный рэп – всё как положено. В глазах у Мариам потемнело, сердце пробило пол, как только она это увидела. Она не могла простить Матвея – хотя могла понять, и это ранило только сильнее.
Певичка захотела этого – просто захотела; очередной каприз взбалмошной музы. А он сделал бы что угодно, чтобы ей угодить. Чтобы впечатлить ее. Чтобы вернуть взаимность.
«Это было бесплатно, у нее подруга фотограф, – объяснял он – хотя Мариам, свирепея, не желала ничего слушать. – Я не выложил эти фото – она их выложила. Обрати внимание. Это ее страница, и она выкладывает, что захочет. Ты тоже можешь выложить со мной что захочешь – любую романтику, хоть поцелуи. Это твое дело! А я на своей выкладываю только себя, я не афиширую свою личную жизнь. Ей я этого запретить не могу».
«Значит, я могу рассчитывать на такую же фотосессию? Если захочу», – хрипло выдавила в телефон Мариам.
«Пфф, да конечно! Вообще без проблем».
Но уже на следующий день, когда она подняла эту тему – всё изменилось. Матвей мялся, бледнел, краснел – и наконец честно и просто сказал: «Нет, уже всё. Я переобулся». Он обсудил с женой, можно ли ему посниматься так же с Мариам – и услышал твердое «нет». Она пригрозила, что, если в сети появятся его фото с кем-то другим, – она сделает то же самое. Матвей, конечно, сдался: его и так мучил непрерывный ужас от мыслей о том, что жена переспит с другим, отплатив ему его же монетой.