Мариам почувствовала, что ею, как выражается Егор, «вытерли пол». Снова. Какая-то вульгарная двадцатитрехлетняя певичка решает, что ей делать и не делать. Решает, как будет выглядеть ее жизнь, что ей позволено и не позволено. С какой, черт возьми, стати?!
И тогда Мариам перешла последнюю грань. Сделала единственное, что могло продавить Матвея; единственное, чем могла ударить в ответ. Написала певичке.
«Ты же понимаешь, что я пошлю тебя нахуй, если ты это сделаешь?» – куря сигареты одну за другой, дрожа, бросил он. Мариам пожала плечами, впервые чувствуя в себе силу – силу отчаяния.
«Окей, посылай. Мне плевать».
«Я доверял тебе. Ты готова предать мое доверие? Готова, что я никогда больше не буду относиться к тебе по-прежнему?»
Такого отчаянного, животного страха Мариам никогда в нем не видела. Но – снова пожала плечами, чувствуя себя инфернально хохочущей Настасьей Филипповной из романа Достоевского.
«Да что вы говорите? А что сделал с моим доверием ты?!»
«Только, прошу, не говори ничего о прошлом. Не говори… О тех, кто был до тебя. Прошу. Пожалуйста», – чуть ли не ползая на коленях, взмолился он. Мариам ненадолго задумалась.
«Хм, вообще я не собиралась этого делать. Но спасибо за идею».
И она безжалостно написала. Написала всё – как долго они встречаются; что именно Матвей ей говорил и обещал; когда он врал жене, что уехал в командировку, а на самом деле был с ней. Написала, что за годы брака он изменил двадцать раз – с кассиршей в магазине, где был директором; со своей подругой; со своей подчиненной; со случайной встречной из трамвая – с кем только не. Прикрепила скрины переписок для убедительности.
Матвей был готов к тому, что после этого жена порвет с ним – а тогда ему, по его словам, «и жить не стоит». Впервые он привлек Егора – тот звонил Мариам среди ночи, отговаривая ее писать. «Просишь пожалеть братика?» – съязвила Мариам – и, объяснив свою позицию, холодно попрощалась.
Певичка ответила именно так, как она думала.
«Мне так насрать, если честно! – с прямолинейностью дворовой девчонки написала она. – Я сказала так о тех фото только потому, что не хочу публично жрать дерьмо, объясняя родным, друзьям и подписчикам, почему мой муж состоит в других отношениях. Это всё, что меня волнует. В остальном мне похер – разбирайтесь сами. И хоть двадцать измен, хоть тридцать – это ничего не меняет. Всё сломалось уже давно. Сейчас всё держат материальные вещи и поступки, а их достаточно».
Несмотря на напускной хамоватый пофигизм, правда задела самолюбие певички, – и Мариам это знала. Показушно счастливые фото и сторис испарились, будто их и не было. Матвей стал реже видеться с ними обеими, ушел в работу, был замкнут и зол. «Вы обе предали мое доверие, – твердил он. – Я готов пойти во все тяжкие – и тебе лучше уйти раньше, чем это случится».
Мариам не послушалась – ждала казни. И казнь настала.
Матвей поехал в Москву потусить с друзьями; заранее сказал, что пойдет по клубам. Заранее сказал, что что-то может произойти. «Я уйду сразу, ты же понимаешь? Ты готов отдать всё, что нас связывает, просто ради одной ночи с кем-то еще?!» – захлебываясь слезами гнева, спрашивала Мариам. «Я просто хочу ощутить наконец, что я свободен и ни с кем не связан! – кричал Матвей. – Я заебался от всего этого – и от чувств к тебе, и от чувств к ней! Я устал. Я не буду ничего целенаправленно искать – но, если подвернется случай, не буду сдерживаться».
Тот День приближался неотвратимо, черным мечом висел у Мариам над головой. И наступил. Всё утро она звонила и звонила Матвею – а он не брал трубку. Может, просто в душе? Просто спит с похмелья? Просто по работе срочные дела?.. У нее глухо и быстро билось сердце, перед глазами всё плыло, руки леденели. Минута, еще минута, еще, еще…
Он перезвонил днем, часа в три. Холодно и пусто сказал: «Привет». Всё потемнело.