– Да, конечно, – эхом повторила Мариам, глядя в стол. – Просто жить.
Глава четвертая. Близнецы. Эпизод четвертый
***
Прошлое
В этом городе они оставались уже почти месяц. Болезнь отступила – но вокруг Иешуа собиралось всё больше учеников. Собрания теперь не были похожи на маленький душевный кружок: теперь Иешуа вещал толпе, и его тихий голос становился крепче.
Мариам не знала, что чувствует на этот счет. С одной стороны, когда она слушала Иешуа – всё в ней замирало от робкого восторга, как и раньше. С другой – ее не покидала смутная тревога; казалось, что он не в безопасности. Он становится всё заметнее; что, если его заметят там, наверху? Римские сановники, те, кто имеет власть? Например, в Ершалаиме?..
Впрочем, Иешуа пока не собирается идти в Ершалаим; по крайней мере, не говорит об этом. Но здесь уже так много его последователей – как и во всех местечках, где они останавливались. И есть те, кто слышал всю историю – о непорочном зачатии Иешуа (Мариам недавно узнала, что его мать – ее тезка), о чудесах, совершенных им, о том, что он Мессия, посланный человечеству богом. И есть те, кто в эту историю верит. И их всё больше.
Как к этому отнесется Рим? А священники-иудеи?..
«Я должен принести жертву. Великую жертву, ибо только так я могу спасти людей».
– Чего это ты одна стоишь в сторонке? – подкравшись к ней сбоку, спросил Фома. Мариам вздрогнула от неожиданности, но улыбнулась.
– Да ничего, просто тут слишком… людно, – она поежилась, кутаясь в алые складки покрывала. – Не люблю толпу.
– Ну, теперь нам, видимо, придется ее полюбить, – со странной гордостью – будто отец, отмечающий успехи сына, – произнес Фома. – Равви – тот, за кем должны идти многие, многие люди.
– Да, я знаю. Знаю.
Знаю – и боюсь. Любая власть – это страшно; слишком большая ответственность. Иешуа добр, он верит людям; и не понимает, что не всем можно доверять.
Она вспомнила высокую темную фигуру Иуды в дверном проеме; в горле застрял жгучий ком.
Они стояли во внутреннем дворе, залитом солнцем. Иешуа сидел на ступенях крыльца впереди и беседовал с горожанами. Этот дом принадлежит семье с двумя дочерями-близняшками – Марфой и Марой. Они обе юные красавицы на выданье – и похожи, как две капли воды. Одно и то же смуглое личико с маленьким подбородком, одни и те же темные косы под платком, даже одна и та же родинка на правой щеке. Диковинное чудо природы. Марфа сегодня весь день носится туда-сюда, вынося гостям во двор вино и угощение, – вот и сейчас она выходит, держа два огромных подноса с хлебом, сыром и виноградом, запыхавшись от усталости. Мара же сидит у ног Иешуа, на нижней ступеньке, и восхищенно заглядывает ему в лицо, трепетно ловя каждое слово.
Пару раз во время рассуждений Иешуа клал руку на голову Мары – так же он иногда делал, когда говорил с Мариам. Что-то в ней неприятно сжималось от этого зрелища. Мара очаровательна. На ее прежнем поприще – пусть даже в том же Капернауме – близняшки имели бы успех. Да что там – заработали бы целое состояние и могли бы позволить себе большой дом с прислугой, много золота и дорогих нарядов, и отбор посетителей; стали бы элитными куртизанками, как те, что в Риме.
О чем ты думаешь, дура?!
Мариам вспыхнула, опуская глаза. Злые, ревнивые мысли – Иешуа осудил бы их. Точнее, не осудил – он никогда не осуждает, – но исполнился бы печали. Меньше всего на свете ей хотелось печалить его.
– Как думаешь, кто из них прав? – задумчиво спросил Фома, глядя, как запыхавшаяся Марфа возмущенно фыркает, бросая злобный взгляд на Мару.
– Что такое? – Мара невинно подняла глаза на сестру.
– Позорище, вот что! Тебя не учили принимать гостей? Чего ты расселась?!
– Я… я… – Мара виновато поднялась, отряхивая тунику, завороженно поглядывая на Иешуа. Тот посмотрел на Марфу – безмятежно и приветливо.
– Благодарю тебя за гостеприимство. Но порой беседа важнее любых пиров. Слушай, отвечай, думай – и обретешь великое богатство, которого не дают вещи.
Марфа посмотрела ему в глаза, растерянно покусала губу, и – села рядом с сестрой, угрюмо скрестив руки на груди. Теперь они слушали вместе. Иешуа благосклонно кивнул.