Потом он приезжал к ней в отпуска, и они жили вместе – в непрерывном аду из слез, истерик, запоев. Мариам старалась изо всех сил – но удавалось все хуже. Она не заметила, как стала выпивать по бутылке вина за раз – лишь бы выдержать. Саша мог публично обматерить ее за то, что она не подала тапочки его другу, когда тот пошел на балкон курить; случайно выяснилось, что у Саши есть ребенок, которого он бросил – и, конечно, драматично романтизировал эту травму, объясняя ею свой алкоголизм; в конце концов, Саша изменял ей – если, конечно, то, что происходило между ними, можно назвать отношениями. Об одной из измен она узнала, когда Саша повез знакомить ее с семьей – глуповатыми дамочками советской закалки, которые сдували с него каждую пылинку. Измена произошла с проституткой-негритянкой, в Питере. «Понимаешь, у меня есть список того, что еще нужно сделать – и тут я выполнил сразу две галочки. Чтобы оптимизировать процесс и соврать тебе один раз, а не два. Понимаешь?..»
Мариам долго не могла смотреть на черных женщин, думать об Африке; то, что это случилось именно в Питере, ранило особенно – Питер она обожала, и в ту пору уже мечтала туда переехать. Она написала «Черную симфонию»; на какое-то время это помогло.
Потом был еще один раз – менее гротескный, но более безнадежный. Между двумя отпусками Саша снова уехал служить – и пропал со связи. Просто пропал, без объяснений – хотя прежде они висели на телефоне 24/7, за исключением его суперсекретных смен и нарядов. Потом оказалось, что все это время он спал с рыжей тридцатипятилетней мадам – чуть потасканной матерью двоих детей, любящей гороскопы и кулинарию. Мадам служила в той же части – занималась какой-то бумажной волокитой. «Конечно, я люблю тебя, мне просто нужно было снять напряжение, понимаешь?..» Узнав об этом, Мариам исцарапала себя в кровь – лицо, руки, ноги; порезала себя ножом – чуть-чуть, потому что было страшно; разбила кое-что из посуды. Пыталась порвать. И снова не вышло.
Вышло, только когда ад затащил их обоих слишком глубоко. Когда Саша свихнулся на почве ревности – видимо, проецировал на Мариам собственные проблемы, – и в пьяной паранойе стал запрещать Мариам общаться с Егором, ее другом-геем; даже угрожал ему. Везде искал намеки на Егора, измучил и ее, и себя, то уходил, то возвращался – и ушел окончательно только тогда, когда Мариам решительно сказала: я буду общаться с Егором, он мой друг, он мне важен. Буду, что бы ты ни сделал. «Совет да любовь тебе и Егору, в таком случае. Длинноносая шлюха!» – бросил Саша – и гордо уехал в ночь с бутылкой джина.
Больше они не виделись.
Это только одна история – а сколько их было, сколько?..
Рев ребенка вдруг приблизился, что-то маленькое метнулось к ней; Мариам застыла от неожиданности. Мальчик лет семи, с красным заплаканным лицом и совершенно безумными глазами; подбегает, обнимает ее ногу тонкими ручками, и – впивается в нее слюнявым ртом. Не больно, зубы не чувствуются через джинсы. Аутизм?.. Мариам остолбенела на секунду; потом попыталась взять мальчика за плечи и отстранить – но ее опередил его отец. Сгреб в охапку ревущее дитя, сел на скамейку возле касс. Мариам взглянула на него, смутно ожидая извинений, – но отец смотрел куда-то мимо нее. Бледное, измученное лицо, пустые глаза над острыми скулами.
Какая мука – жить с таким ребенком; с беспомощным младенцем во взрослеющем теле. Неотвратимость.
– Приве-ет! – промурлыкал Коша ей на ухо; она вздрогнула. – Стоишь такая потерянная… Что-то случилось?
– Нет, ничего. Задумалась, – осторожно увернувшись, пробормотала она. – Ого… Ты как будто еще сильнее похудел. Скоро растаешь.
– Да, правда? – Коша повернулся полубоком, игриво покачивая бедрами. Какой же он все-таки женственный – изящная длинноволосая статуэтка в черной рубашке и узких джинсах, в подростковых красных кедах; ей всегда нравились такие мальчики.
Мальчики – потому что Коше всего двадцать один. Он манерный, интеллектуальный, учится на философском факультете и отращивает ноготь на мизинце, как у масонов и поэтов-декадентов. Но в душе – просто наивный ребенок-максималист. Ни дня в жизни не работал («Я лучше буду нищенствовать, чем заниматься какой-нибудь офисной мурой, которая не соответствует, моему призванию!» – пафосно твердил он – и при этом жил практически на содержании у друга-айтишника), верил в марксизм и социализм, влюбился в нее за пару дней, сразу почему-то стал рассчитывать на серьезные отношения. Мариам боялась таких моментов – внутренне содрогалась от ужаса, когда пришлось объясняться с ним, видеть разочарование в его глазах (тоже, кстати, зеленых – но светлее и добрее, чем у Саши), обнимать его, плачущего за ее кухонным столом, трясущегося – Кошу чуть что пробирал тремор. Но в то же время все это утомляло и раздражало.