Коша стоял, вскинув голову, красуясь в неоновом свете. Толик, покраснев, нервно пил коктейль – и явно старался не смотреть в его сторону (видимо, сдерживал порыв суеверно перекреститься). Егор, демонстративно скривившись, пробормотал «Я покурить» – и ретировался; хоть он и гей, феминные мальчики вызывают у него отторжение – возможно, потому, что слишком уж нравятся Мариам. Эля просто сидела, широко распахнув глаза, и тихо материлась, посмеиваясь, – в смеси смущения, отторжения и веселья. Мариам только и могла, что смотреть на этого нового Кошу – и беспомощно ловить ртом воздух, пытаясь подобрать слова.
– Это что, это… Как это?! Мы с тобой всего месяц не виделись – что с тобой, блин, случилось?!
Коша холодно усмехнулся краешком пухлых губ – явно довольный всеобщим остолбенением, но не стремящийся это показывать. И – поманил ее пальцем.
– Ты, ты. Сюда.
Ни «привет», ни «поздравляю». Просто «ты, сюда», как хозяин собачке. Мариам вспыхнула, ощущая, как в ней нарастает мазохистское восхищение. Это всё, конечно, просто спектакль, – но насколько филигранно просчитанный. У нее сладко стянуло низ живота. Взять прямо сейчас, прямо здесь, эту сладкую порочную стервочку, капризную и дразнящую, повалить ее на стол, погрузив пальцы в шелковистую роскошь волос…
Черт побери, о чем я думаю? Я же всё с ним закончила. Остановись, остановись! У нас режим работы и конструктивного одиночества!..
Но этот снисходительно манящий пальчик решает многое.
Мариам перелезла через Элю и Толика, путаясь в подоле длинного платья – черного, атласного, с разрезом от бедра; специально купила его по этому случаю. На разрез ее, видимо, вдохновила «Снежная королева» Катя из стрип-клуба.
Она думала, это Коша будет стоять перед ней в оцепенении – но всё выходит ровно наоборот. Забавно. Отчего так колотится сердце?..
– Ты… Не знаю, как и зачем ты это придумал, но выглядишь потрясающе, – сказала она, чувствуя нежно-горьковатый аромат парфюма Коши. Тот без улыбки, серьезно, протянул ей длинную коробочку, перетянутую черной лентой. Мариам принялась развязывать бант; пальцы слегка тряслись.
– Что же это… Что-то большое… Ох!
В коробочке лежало перо. Самое настоящее перо, большое, с наконечником, пригодным для письма, – и с набором сменных наконечников разной толщины, в специальных ячейках. Густо-фиолетовое, как ночь, с серебристой ажурной подставкой. С черно-золотым пузырьком для чернил.
– О господи, это просто… просто… – (Давно никому не удавалось удивить ее подарком. Она посмотрела в глаза Коши – и увидела в них мерцающую грустную темноту). – Спасибо. Оно восхитительное.
– Ого, ты подарил Мариам перо?! – вскрикнул вернувшийся с перекура Егор. – Охуенно! Дай я тебе руку пожму!..
…На то, чтобы сидеть рядом с Мариам, претендовали и Егор, и Эля, – но Коша невозмутимо, царственно занял это место – и ни разу с него не встал. Мариам вдыхала его аромат, смотрела на его томно подведенные глаза и бледную кожу, залитую лиловым неоном, – и чувствовала, как что-то дает ей в голову. Что-то покрепче алкоголя.
Что-то лживое, навеянное моментом – но всё же ценное. Что-то, чего она давно не чувствовала.
– Ну ты выкинул, конечно, пиздец! – весело отметила Эля после очередного тоста, перекрикивая музыку. – И глаза еще неровно подвел, слушай… Надо тебя поучить макияжу!
– Буду рад, – сдержанно отозвался Коша.
– Заявился с лицом «сучка пришла разъебать этот клуб и всем вам сейчас покажет»! – не унималась Эля. Она, конечно, понимает, чего добивается Коша и что творится сейчас с Мариам, – поэтому и не может перестать иронизировать.
Под перо Коша положил открыточку с репродукцией «Лютниста» Караваджо. Запомнил. «Для меня это идеал женственной мужской красоты», – сказала однажды Мариам; объясняла, почему часто вписывает «Лютниста» в свои тексты.
Открыточка пахла тем же горьковатым парфюмом.
Они играли в вопросы, в «правду или действие», в «я никогда не» – и каждый раз, когда очередь рассказывать истории доставалась Коше, Егор сидел с подчеркнуто скучающим скептическим видом, вздыхал, посылал понимающе-сочувствующие взгляды Мариам и чокался с ней коктейлями. Пару раз Егор с Кошей закусывались в дискуссиях о марксизме. Мариам не любила разговоры о политике, но сейчас была не против; всё это – компоненты ее личной микстуры от тоски. Ее веселой вакханалии.