Он тихо засмеялся.
– А ты на редкость неутомима.
– Да нет. Просто мне это интереснее, чем возиться на кухне, – Мариам фыркнула, сморщив нос. – И римское наречие так величественно звучит!.. Мне кажется, они даже мясо на рынке покупают так, будто выступают в своем Сенате.
– Ты очень умная девушка, Мариам, – покачав головой, всё еще умиленно улыбаясь, сказал Иоанн. – Твое будущее определенно не на кухне. С римским наречием даже сам равви очень мало знаком. Так что, если ты хочешь впечатлить его, иврита вполне достаточно.
Мариам снова смутилась, сжав складки покрывала под столом. К чему он клонит?
– Дело не только в том, что я хочу его впечатлить. Я просто хочу стать образованнее. Мне многое интересно. Много лет жизни я провела… – она помолчала, подбирая слова, – совсем не так, как могла бы, исходя из своих способностей.
Бледный лоб Иоанна прочертила скорбная морщинка.
– Это правда. Мне жаль, что в нашем мире столько жестокости – и такие умные, прекрасные девушки, как ты, вынуждены заниматься подобным, чтобы выжить. Это недопустимо. Ты могла бы учиться наравне с мужчинами, и в словесности превзошла бы многих из них.
Мариам хотела ответить – но тут в комнату ворвался растрепанный, раскрасневшийся Варфоломей.
– Вы всё еще тут?! Скорее пойдемте! Весь народ уже у гробницы Элиазара!
– Какого Элиазара? – опешив, спросила Мариам. Иоанн помрачнел и нахмурился.
– Старшего брата Марфы и Мары. Он был тяжело болен и недавно умер. Позавчера его похоронили.
– Ох, у них еще и брат есть… – пробормотала Мариам. Марфа и Мара успели основательно ей надоесть – тем, что вечно сновали вокруг Иешуа. Она наткнулась на осуждающий взгляд Иоанна – и поспешно добавила: – Нет, в смысле – мне очень жаль. Правда. Я не знала его, но пусть его душа упокоится с миром.
– В этом-то и вопрос! – подняв палец, воскликнул Варфоломей. – Идемте – сами всё увидите.
…Когда они пришли, у входа в гробницу – черный прямоугольный провал внутрь горы, за городской стеной, – уже действительно собралась огромная толпа; было тяжело протолкнуться ближе. Мариам увидела изжелта-серые камни, наваленные вокруг – и почему-то ее пробрала оторопь. Ей не нравилось находиться в местах захоронений.
– Это плохо, – прошептал Иоанн ей в ухо – очень тихо, так, что даже Симон и Филипп, стоящие совсем рядом, вряд ли расслышали. – Всё это плохо.
– Почему? – так же тихо, одними губами, спросила она. Иоанн вздохнул.
– Равви взвалил на себя тяжкую ношу таким обещанием. Да, он полюбил этих девушек и заботится о них – но… Это нечто небывалое. Если он не справится, будет большой позор – его могут объявить глумливым безумцем, и нас всех вместе выгнать из города. А если справится… – он поежился. – Шутки со смертью плохи. Это могут счесть магией, помощью нечистой силы.
Мариам ощутила неуютный холодок, бегущий по спине. Что же происходит сейчас там, за этим провалом? И правда – дозволено ли подобное в мире живых? Что будет, если Иешуа пересечет эту грань – последнюю? Одно дело – превращать воду в вино, ходить по воде и исцелять детей наложением рук. Совсем другое…
Даже про себя это трудно произнести.
Воскрешать мертвых. Смерть – незыблемый закон.
– Но равви не приемлет магию, – облизав пересохшие губы, выдавила она. Гул толпы всё нарастал и нарастал; сухой горячий ветер трепал ее покрывало и чахлые кустики, растущие вокруг гробницы. – Его ведет рука Бога, а не нечистой силы.
– Да. Но не все знают об этом так, как мы, – грустно сказал Иоанн, сплетя в замок маленькие белые руки. Кажется, Мариам никогда не видела его таким встревоженным. – Он подвергает себя большой опасности. И нас тоже.
Всё так. Мариам, как и все, вперилась взглядом в безмолвный черный провал; сердце колотилось всё сильнее. Почему Иешуа не сказал ей об Элиазаре? Ни о его болезни, ни об этом безумном обещании. Совсем ничего не сказал. Не хотел, чтобы она его отговаривала?..
Вдруг что-то изменилось. Ветер замер; раскаленный воздух затрепетал густым маревом. Толпа, охваченная единым странным чувством, постепенно затихла. Солнце нещадно палило каменистую чашу из гор с голубых небес.