Изнутри черного провала раздались шаги. Тихие, шаркающие. Всё ближе и ближе.
Шаги двоих.
Сначала вышел Иешуа – такой же, как всегда: с перевязанными тесьмой длинными волосами, с печальным, немного усталым лицом. А следом за ним…
Кто-то из женщин закричал, кто-то заплакал, мужчины заговорили все разом; Марфа, стоящая в первом ряду, ахнула, покачнулась и потеряла сознание; кто-то подхватил ее. Мариам дрожала всем телом – зубы стучат друг об друга, – но заставила себя не отводить взгляд.
Худой бородатый мужчина лет сорока, бледный до голубоватости, весь замотанный в белые пелены покойника. Ткань испачкана песком и землей; он с трудом переставляет ноги; черты его заострились, щеки впали, но глаза живы – озираются с ужасом и восторгом. Когда своды гробницы перестали скрывать его, он закрылся руками от слепящего солнца – и заплакал.
– Такова воля Божья! – негромко, но твердо произнес Иешуа, возвышаясь над паникой и смятением толпы. – Элиазар возвращен к жизни, чтобы вы узрели силу Бога, молитвы и Истины!
– Что ж. Теперь у нас большие проблемы, – хрипло пробормотал Иоанн.
Глава пятая. Незнакомец. Эпизод третий
***
Настоящее
В маленьком баре было тесно, но уютно и тепло, вопреки промозглому холоду на улице; правда, воняло пивом, запах которого Мариам ненавидела. Она сидела в углу, грея руки о кружку чая, и молчаливо наблюдала. Мрачная девушка с готическим макияжем и чокером; подвыпивший индивид маргинального вида; сутулый, покрытый татуировками паренек с по-наркомански запавшими глазами и острыми скулами; возвышенная фея в платье, с воздушным синим шарфом, – в общем, стандартная публика питерского поэтического вечера.
Уже выступил громогласный крепыш с армейской стрижкой, читавший о степи и черноглазых девах, – но с такими ужасающими воплями, будто призывал к мировой войне. Выступила неразборчиво бормочущая готическая девушка – с неумелыми рыхлыми стихами о том, как она хочет умереть. Сейчас на импровизированной «сцене» – в пустом пространстве между стойкой и столиками, – вещал тот самый подвыпивший индивид, весь красный, но с отличной, разборчивой дикцией. Он читал оду засору в раковине – точнее, эпически подробный рассказ о том, как этот засор устраняли.
– Но что происходит? Не льется вода, керамический берег не мочит! Мешает водице проклятый засор – осклизлая мерзкая жуть!..
Читал он наизусть, свободно и легко; Мариам смеялась до слез – и от абсурдности происходящего, и от того, что текст действительно вышел смешным. Он хороший поэт – потому что качественно написать нечто смешное и при этом оригинальное, на самом деле, в разы сложнее, чем написать трагичные излияния. А насчет опьянения – ну… Может, ему так проще держаться на сцене; кто посмеет осуждать творца?..
Он знает все технические тонкости процесса, это вызывает уважение; видимо, в непоэтической жизни он сантехник. Кто бы мог подумать.
– Слушай, а я тебя помню! – вдруг сказал ей сосед по столику – позже, когда устранитель засоров, чуть пошатываясь, раскланивался под оглушительные аплодисменты. – Я вел мероприятие, на котором ты читала.
Мариам покосилась на него. Пухлые бородатые щеки, животик, нелепо обтянутый водолазкой, длинные кудрявые волосы, разноцветные ногти и бусы. Точно. Этого эксцентричного товарища трудно забыть.
– Да, я тоже тебя помню. Серпантин, верно?
Ох уж эти псевдонимы. Она так и не выдумала себе ничего эпатажно-запоминающегося – писала и выступала просто под своим именем.
– Ага! – он приветливо улыбнулся. – Помню твои стихи – они потрясающие. Такие образы, такая глубина… Ты сегодня читаешь?
– Польщена, спасибо. Сегодня нет, я приехала послушать человека.
– Ох, жаль! Хотя… – он задумчиво осмотрелся. – Твои стихи, пожалуй, мало подходят под барный формат. Тут нужно что-то…
– Громкое и провокационное, – кивнула Мариам. – Это я уже поняла. У меня совсем не такое.
– Тебе бы идеально на поэтвечер с микрофоном, в темном тихом зале, – расфантазировался Серпантин. – В таких местах хорошо ложится что-то психологическое и философское. А еще…