Он говорил дальше – но она уже слушала лишь краем уха.
Потому что появился Коша. Ее нуарная куртизанка – снова при полном параде. Подведенные глаза – уже аккуратнее (уроки Эли-визажиста не прошли даром), манерные пухлые губки, бледное томное лицо, выступающие ключицы в вырезе футболки с рогатой совой. Коша опоздал – скорее всего, специально, чтобы подчеркнуть свою стервозность рок-звезды. Увидев ее, он слегка улыбнулся – и кокетливо, по-кошачьи поцарапал воздух кончиками пальцев. Кто-то хихикнул, заметив это; Мариам тоже подавила желание рассмеяться. Всё же с картинностью он иногда перебарщивает – начинает напоминать капризного гея или трансвестита. Маленький яркий павлинчик.
И почему ее это заводит?..
Коша несколько месяцев ваял некий Важный Текст и сегодня должен был читать его впервые. Мариам приехала поддержать – хоть и не понимала, как стихотворение можно писать несколько месяцев. У нее они всегда лились сразу, одним жарким упругим порывом – и становились слабее, бледнее, если их исправлять.
Коша прошел к свободному месту, соблазнительно покачивая бедрами в узких джинсах, и сел – на скамью, прямо перед ней. О нет – густое облако всё того же волнующего горьковатого парфюма; ароматная роскошь волос – так близко, что можно дотронуться. Сладкий, как булочка, пушистый затылок, узкие хрупкие плечики… Она ощутила, как рот наполняется слюной.
Прекрати. Похотливое животное.
После дня рождения Коша всё-таки остался на ночь, даже спал с ней вместе – и Эля внизу, кажется, слышала их страстную возню, хотя старательно делала вид, что спит. Мариам умирала от желания, но сдержалась; до секса не дошло. Она сурово говорила себе, что это ни к чему – и только всё запутает.
Но боже – какой же недопустимо красивой сучечкой он стал. Вредной, прохладной, заманчивой сучечкой. За этим не стоит ничего больше, ничего глубже – и это мучает ее; но влечение напрочь сносит голову. Так, как уже давно не было.
Пожирая глазами затылок и спину Коши, Мариам почти полностью прослушала следующее выступление – воздушная фея с синим шарфом читала что-то символистское об Адаме и Еве, японских миниатюрах и полиамории.
И вот настала очередь Коши.
Он вышел, постоял, дождавшись тишины; встряхнул головой, поправляя волосы. Рок-звезда в деле.
Тихое, размеренное начало – простые, классические слова, простой ритм. Желтые дворы и каналы Питера, холодный ветер – и одиночество, одиночество, одиночество. Голос взмывается вверх, нарастает, заполняет бар – как у актера в театре; белые руки пляшут в воздухе, рисуя незримую грустную картину. Он ходит по кругу – и сейчас, и в стихе; он не находит выхода. Он разочарован, ранен, ему больно. «Я больше никогда не смогу верить людям!» – надрывно кричит он – и при этом беспомощно, с потаенной надеждой на понимание, заглядывает в лицо каждому своими блестящими подведенными глазами. Потерянный ребенок в большом городе. Обиженный потерянный ребенок.
Сердце Мариам сжалось. Капернаум, жара, очередной посетитель. Обыденный звон шекелей. Разве она сама не чувствовала того же?..
– У тебя-я, как всегда-а, ПРЛ! У тебя-я, как всегда-а, шиза! – вдруг язвительно вскрикнул Коша, ритмично растягивая слова, стоя напротив зеркала, – обращаясь то ли к коварной возлюбленной, то ли к самому себе. Мариам невольно сжалась; она точно знала, кто эта возлюбленная. – Я в тебя-я прораста-ал нарциссом! Ты же вырвала меня с корнем, кинула к сорнякам!..
Ого, откровенные ругательные стихи? Интересно. Мариам улыбнулась, захваченная азартом. Она любила, когда мужчины писали о ней нечто ругательное. Такое частенько случалось.
«Вселенная на точке подвеса!»
«Богиня сбросит одеяние святой, вдруг оказавшись в шаманском храме!»
«Связанная, исхлестанная, поруганная!..»
«Сову Минервы похотью спугнул!»
«Не могу поклоняться той, к кому чувствую только жалость!»
Мариам слушала, подавшись вперед – жадно, не отрываясь.
Жалость?! Да что ты себе позволяешь, глупыш?
Вот это уже совсем интересно; это открытый вызов. Она злорадно улыбнулась, смакуя темную силу внутри. Надо будет написать ему ответ.