Отлично, отлично. Давай, солнышко. Выжми из себя всё. Проживи это. Проживи полностью – выдохни, выплюнь, выпиши. Каждый раз будет становиться чуть легче. Каждый гребаный раз.
В финальной части образ неверной музы отступил – в ход пошла политика. Коша кричал, уже не сдерживаясь – срывался на хрип, на рев, сжимал кулаки, метался. Нестабильной, больной на голову женщиной теперь оказалась родина – холодная, чужая, мертвородящая. Смерть души в холодном прекрасном городе – неопытной, маленькой, наивной, глуповатой души. Наивные, глуповатые, сумбурные стихи – но живые, настоящие. Его. Его прожитый опыт.
Когда Коше отхлопали и он, тяжело дыша, дрожа, весь мокрый от пота, залпом выпил стакан воды, – Мариам осторожно коснулась его плеча.
– Не хочешь сбежать отсюда?..
Она знала, что он согласится.
…Позже, в темноте пустой квартиры, она рвала и терзала его – свою прекрасную добычу; дала волю тому, что распирало изнутри. Облизать линии ключиц, сжать нежные бедра, прикусить шею, зарыться лицом в пушистую бездну волос – трогать, гладить, кусать, целовать, шлепать; неистовствовать, отпустив себя, – пока он беспомощно стонет и выгибается дугой, пока его порочно-красивое личико искажается, а глаза закатываются от наслаждения.
– Неплохие стихи, – выдохнула она ему в ухо, прикусив мочку. – У тебя есть потенциал, солнышко.
Глава шестая. Волосы. Эпизод первый
Глава шестая. Волосы
Прошлое
Костер весело потрескивал, разбрасывая угловатые тени по каменистой долине. Симон и Филипп тихо о чем-то совещались, Иоанн сидел один, погруженный в размышления или молитву; остальные уже разошлись по шатрам. Кроме Иуды – тот, наверное, опять ушел в ближайшее селение, пить и завлекать девушек (Мариам всё чаще недоумевала, зачем Иешуа вообще таскает за собой такого, как он).
Она собирала глиняные плошки, оставшиеся после ужина, чтобы отмыть их в источнике неподалеку. За два месяца в Вифании она совсем отвыкла от походного быта – но ощущала, что даже соскучилась по нему. Здесь, на природе, так тихо.
Нет людей, несущих угрозу. Кроме Иуды.
– Мариам! – вдруг тихо позвал Иешуа, выглянув из своего шатра; она вздрогнула и оглянулась. – Я хотел бы поговорить с тобой. Наедине. Ты не против?
Она растерянно поставила стопку плошек на землю.
– Я… Да, конечно, раввуни, сейчас. Я только уберу всё.
– Думаю, с этим справится кто-то из братьев. Филипп, сможешь заняться уборкой? – (Филипп, придавленный чарами строгого светлого взгляда Иешуа, закивал – и тут же бросился к плошкам). – Ты вообще не обязана всегда делать это сама. Правильнее будет чередоваться.
– Мне не сложно, раввуни. Но… Д-да, хорошо.
Иешуа отодвинул в сторону полог шатра и выжидательно посмотрел на нее. Чувствуя на себе напряженные взгляды Симона и Иоанна, Мариам двинулась к нему. Что всё это значит?.. Он давно не говорил с нею. Красноватая тень от костра падает на его худое усталое лицо, делает прекрасные черты более темными, резкими.
Прекрасные?.. Ощутив болезненный жар от этой мысли, она закуталась в покрывало – и поспешно вошла в шатер.
– Присаживайся, – Иешуа бесшумным движением сел на коврик, вокруг которого было расставлено несколько свечей. Тяжелый полог шатра скрыл их от треска костра, от ветра снаружи; от всех. Мариам так давно не была настолько близко к нему, что всё в голове плыло. Она села, притянув колени к груди. – Спасибо за ужин, Мариам. Ты замечательно готовишь.
– Посредственно, я бы сказала, – она несмело улыбнулась. – Но я рада помогать тебе и братьям, раввуни.
– Мне кажется, в последнее время – с тех пор, как мы покинули Вифанию, – ты отдалилась и ушла в себя. Что-то тебя тяготит? – спросил он, со странной внимательностью разглядывая ее. Ох, этот мягкий, как шелк, голос… Прекрати. Вдох. Выдох. Отбросить, срочно отбросить лишние мысли; он чересчур проницателен. – Прав ли я?
– Н-ну… Что ж, – Мариам изучала орнамент на коврике, нервно теребя складки покрывала. – Кое-что правда есть. Я чувствую… тревогу, раввуни. Чувствую страх за тебя.
– Страх? Почему? – Иешуа сплел длинные пальцы в замок перед собой – по-прежнему не отрывая от нее взгляда. – Чего ты боишься?
– Ты… – она наконец решилась поднять глаза – и пропала в серо-голубой бездне напротив, в глубоком и печальном, как море, сиянии. Трудно дышать на такой глубине. – Ты воскресил Элиазара. Вернул к жизни мертвого.