– Не я, – он покачал головой. – То была воля Бога.
– Да, но ты… Вызвал, привлек эту волю. Ты… попросил Его, – пересохшими губами выдавила она, не в силах оторваться глазами от его глаз. Огоньки свечей золотят его волосы, плечи, руки, острые скулы; погружают их обоих в густое золотое сияние. – И Он услышал тебя. И теперь… Все знают о тебе, раввуни. Я уверена – не только в Вифании. Все говорят о тебе. Это серьезный поступок, и очень рискованный. И если ты… я боюсь, что ты… – она перевела дыхание, слегка дрожа. – Я боюсь, что ты пойдешь в Иерусалим. И там… там не станут разбираться. Там тебя обвинят в колдовстве, в мошенничестве, может, в чем-то еще. Власть не любит таких, как ты. И мне страшно.
Иешуа помолчал, ласково и грустно обводя взглядом ее испуганное лицо.
– Ты права – я должен пойти в Иерусалим. Рано или поздно я это сделаю.
Что-то внутри сжалось – черным, тяжелым ужасом. Мариам подалась вперед, заломила руки, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
– Раввуни, нет, прошу тебя! Прошу… Хотя бы не прямо сейчас, пусть слухи утихнут! Пусть…
– Не прямо сейчас, – мягко перебил он. – Есть еще много мест, которые мы должны обойти. Но Иерусалим – конечно, необходимость. Я должен принести туда свое учение.
– Но там… Они тебя…
– Может быть. Может быть, и так, – Иешуа вдруг встал, шагнул к ней – и бережно положил руку ей на голову. Он уже давно так не делал. Мариам закрыла глаза, всхлипывая – от ужаса, от отчаяния, от неземного, щекочущего блаженства. – Я не хочу умирать, Мариам. Как и ты, как любой другой. Я надеюсь, что эта чаша меня минует. Но… – (Пауза, тоскливая тягучая тишина; его рука на ее макушке слегка вздрагивает). – Если так будет – так будет. И я, и ты должны принять это с мужеством.
– С мужеством, – не открывая глаз, хрипло повторила она. – Какое тут может быть мужество?! Ты не должен умереть, я даже думать не могу об этом, я… – (Она задохнулась, сжалась в комок, оттолкнулась от его мучительно ласковой, невыносимо доброй руки, отпрянула в сторону – невозможно, больше просто невозможно молчать, или это разорвет ее в клочки изнутри, убьет, уничтожит на месте). – Я люблю тебя, раввуни! Я… так сильно, так ужасно люблю тебя! И если с тобой что-то случится, если тебе… причинят вред – я, я… Я просто не вынесу. Так не должно быть! Ты лучший из людей, которых я знаю, ты… Ты удивительный! Раввуни, пожалуйста, не… Не ходи в Иерусалим, не приноси эту жертву! Я… Я знаю, знаю, что не стою даже просто того, чтобы сидеть вот так рядом с тобой – я ведь падшая, я грешница, я плохой человек. Но… Я всё равно люблю тебя – всё равно, даже если не имею на это права! И ненавижу себя за это. Я люблю не только той небесной любовью, которой должно, – но и земной, земной проклятой любовью, и она иссушает меня, но она же и заставляет жить. Раввуни, я не должна это чувствовать, не должна говорить, но… Я люблю в тебе и человека, и учителя, и мужчину! Пожалуйста, прости меня за это, раввуни! Прости!..
Она говорила задыхаясь, рваным потоком, выплевывая жгучие, страшные слова, – и, снова разрыдавшись, упала перед ним на колени, лицом в землю.
Иешуа долго молчал. Потом снова положил руку ей на затылок, чуть зарывшись пальцами в волосы. Мариам задрожала, будто ее обожгли расплавленным воском.
– За любовь не просят прощения, Мариам. Любовь – прекрасное чувство. Основа человеческой природы. И я ценю твою любовь, поверь. Это большая драгоценность.
– Драгоценность?! – всхлипнула она, не выдержав – язвительно. – Любовь такой, как я?.. Это неправда, ты не можешь так думать! Ты ведь знаешь, как я жила, ты…
– И что? Сейчас ты живешь иначе. Ты можешь быть разной, Мариам. Ты свободная, прекрасная девушка, – он убрал руку, сел рядом – и осторожно, едва касаясь, взял ее за подбородок, заставляя поднять голову. Мариам посмотрела ему в лицо снизу вверх – будто на безжалостное, сияющее солнце. – Девушка с добрым сердцем и гибким умом. Я видел, как ты ухаживала за детьми, Мариам. Вижу, как ты заботишься обо мне и братьях. Вижу, как Иоанн учит тебя ивриту – и какие успехи ты делаешь. Я счастлив, что встретил тебя. И счастлив, что ты моя ученица.