Ничего больше этого он не скажет, конечно же. Никогда.
Всхлипнув, медленно успокаиваясь, она тоже села.
– Благодарю тебя, раввуни. Извини, я… Не сдержалась.
– Всё хорошо, – протянув руку, он нежно коснулся ее щеки. Мариам закрыла глаза, прижалась к его ладони – растекаясь, дрожа, погружаясь в медовую вязкость мгновения. – Что за свитки ты читаешь сейчас, Мариам? Я часто вижу тебя с ними.
Меняет тему, чтобы успокоить ее?.. Благородно. Она улыбнулась, шмыгнув носом.
– Историю, раввуни. Я хочу понять, как сложилось то, что есть сейчас. Рим, Эллада, Египет, Иудея и Галилея, еврейский народ… Я читаю обо всём этом. И есть странная вещь – все пишут по-разному об одном и том же. Как будто история – это… Не собрание фактов, а собрание мнений.
– Так и есть, – всё еще не убирая руку, тихо согласился он. – Ведь историю пишут люди. А правда у каждого человека своя. Едина лишь Истина.
– Истина… – повторила она, завороженно глядя ему в лицо. Коснуться руки в ответ?.. Хочется, так хочется – но нет: это слишком большая дерзость. Это спугнет его, как трепетную лань; нарушит святость того, что сейчас совершается между ними. – А Истина в любви. Ты так говорил.
– Истина в любви, Мариам. Это правда.
– Я… должна признаться кое в чем еще, – утопая в теплоте его руки, в легкости дыхания, прошептала она. – Я испытывала ревность, раввуни. Там, в Вифании… Мара и Марфа так часто были рядом с тобой. И я… Это так глупо, так неправильно, но я… Мне иногда казалось, что ты отверг меня ради них.
Он грустно улыбнулся – еще нежнее, еще бережнее прижимая руку к ее лицу.
– Я это заметил. Еще и поэтому мне хотелось поговорить с тобой. Ты ведь знаешь, что это не так, Мариам. Я не могу «отвергнуть» тебя – как и никого из своих учеников. Я люблю вас всех, и каждый из вас навсегда в моем сердце.
– Ты любишь нас всех… одинаково?
Он перестал улыбаться; на лицо легла скорбная тень. О нет – она спросила лишнее? Сейчас он уберет руку?.. Не убирает. Что же делать?
– Помнишь, возле гробницы ты спросила, помнит ли Элиазар что-то о днях своей смерти? – медленно произнес Иешуа. – Помнит ли, что переживали его тело и душа?
– Д-да. Да, конечно, помню, раввуни. Ты сказал, что не можешь ответить. Что кое-что всё же должно остаться тайной – поскольку смертным не дозволено это знать.
– Верно. Сейчас я отвечаю так же.
Вот как. Мариам кивнула, чувствуя странное спокойствие. Томящая слабость нахлынула на нее, кончики пальцев онемели – штиль после бури.
Всё хорошо. Они поговорили, и теперь всё хорошо.
Так страшно разрушить этот кокон трепетного молчания, эту странную, пугающую близость. Она посмотрела вниз и увидела босые ноги Иешуа – в мозолях и ссадинах, избитые долгими странствиями.
– Раввуни… Ты позволишь омыть тебе ноги?
Он убрал руку, отвел глаза, будто колеблясь.
– Хорошо. Если ты хочешь этого, Мариам.
Пылая, дрожа, она сбегала к источнику и набрала в кувшин воды; захватила флакон миндального масла из своих вещей. Теперь у костра собрались и болтали почти все. Мариам поймала пытливый взгляд Фомы – но ничего не сказала.
Сейчас не до них.
Вернувшись в шатер, она села у ног Иешуа; тот опустился на скамью. Она бережно омыла его исстрадавшиеся, усталые ноги – осторожно, мягкой губкой, каждый палец, жилку и косточку. Время остановилось – ушло в тихие всплески воды, в выжимания губки, в ее медленные, завороженные движения. Потом она натерла ноги Иешуа маслом – нежно, кончиками пальцев втирая его в бронзовую от загара кожу, проходясь скользкими, благоухающими миндалем руками по худым лодыжкам и щиколоткам. Иешуа молча, внимательно наблюдал за ней. Не выдержав, охваченная страстью, Мариам сбросила покрывало с волос – и отерла ноги Иешуа своими волосами, их длинным золотом, как шелковистым полотенцем.
Иешуа прерывисто вздохнул – и она впервые поняла, что у него тоже всё мутится и плывет в голове; хоть это и едва заметно. Тоже – как бы он ни скрывал. Иначе он бы ей этого не позволил.
Всё внутри Мариам затрепетало от ликования.
– Спасибо. Ты очень добра, – обретя самообладание, сказал Иешуа – и надел сандалии. – Но тебе пора поспать, Мариам. Завтра тяжелый переход.