Конечно же, он ничего не написал. Как всегда, просто провокация; просто укол с проверкой: а как подопытная мышка отреагирует?..
Реакция шла хорошо.
Несколько дней они переписывались – довольно вяло, в отстраненно-шутливом тоне, аккуратно прощупывая почву. Мариам старательно обходила всё похожее на флирт.
Пока они снова разгромно не поссорились с Виталькой. Пока тот не уехал в ночь, в бар с друзьями, хлопнув дверью, – а она не осталась реветь, прокручивая в голове его упреки и оскорбления.
«Как вечер пятницы?» – дрожа, задыхаясь, написала она Амиру. «Это приглашение?» – спросил он.
Через час она уже была у него дома. «Я приеду, посижу, выпью – и уеду. Приеду, посижу, выпью – и уеду», – мантрой прокручивала она в мыслях, сжимая в пакете бутылку вина. «Ничего не буду пить, кроме вина», – добавляла, спохватившись.
Разумеется, ни одну из этих клятв она не сдержала.
Амир встретил ее в пижаме с фламинго, растрепанным, очаровательно-полусонным, с патчами под глазами, – своим вечным «Доброе утро» (он в любое время суток говорил так). Играла музыка, в коробке возился ёж. Мариам тихо таяла, теряя контроль.
Часа три-четыре они действительно просто говорили – и Амир был на редкость мил: спрашивал о чем-то, слушал ее, смеялся над ее шутками, даже сам налил ей выпить. Удивительно. Мариам стало так тепло от его близости, от того, что они могут просто сидеть и болтать, понимая друг друга на какой-то странной волне умно-безумных потерянных людей; но она всё время была напряжена, как струна, – чувствовала опасность. Амир действовал грамотно: не прикасался к ней, не сокращал сам дистанцию. Несколько раз она подрывалась уйти – беспомощно бормотала, что ей уже пора, – но каждый раз он под каким-то предлогом удерживал ее, грустно спрашивал: «Уже уходишь?» – заглядывая прямо ей в душу своими черными глазами.
Разговор зашел о наркотиках. Амир снова принялся рассуждать о них с холодным, разумным спокойствием ученого – химика или физиолога, – и его слова звучали так взвешенно, так по-экспертному, что Мариам – почему-то – поверила. Чары его красоты, его голоса, его мягких вкрадчивых движений – всё это окутало ее золотым облаком, как шепот цыганского гипноза; она не заметила, как, не заметила, почему – но к утру уже размышляла с ним вместе о том, что ей подошло бы больше: опиаты или стимуляторы, а из стимуляторов – кокаин или мефедрон.
Они остановились на мефедроне.
Мариам никогда не пробовала ничего подобного – вообще ничего, кроме марихуаны с Луи, – и была уверена, что ей это не нужно. Но в ту ночь ей хотелось с головой прыгнуть в реку, прокатиться на самом опасном аттракционе, совершить что-то чудесное и безумное – так ее разрывало влюбленной эйфорией, и сомнениями, и стыдом. Амир заботливо налил ей воды, спросил ее вес, отмерил что-то на весах – что-то из того же шкафчика, где стоял его дорогущий парфюм. И потом насыпал на старый потрескавшийся планшет аккуратную белую дорожку.
Глава шестая. Волосы. Эпизод четвертый
...Мариам не умела употреблять; нос болел и горел изнутри, она чихала, кашляла, задыхалась – и нервно хихикала, замечая раздраженное шипение Амира от того, что она случайно сдувает на пол его драгоценный товар. Но потом – потом стало просто спокойно.
Ничего ужасного, никаких галлюцинаций или изменения сознания, которых она боялась. Никакого опьянения. Просто покой и уверенность – словно высокое окно открыли навстречу рассвету, и ее залило утренним ветром и золотыми лучами.
Они говорили дальше – всё больше, всё беспокойнее, всё доверительнее; Мариам не помнила, не считала, сколько раз он ей подсыпал. Амир включал ее любимые песни, пригласил ее на танец – и она пьянела, плавилась, стоя с ним рядом, чувствуя на шее его дыхание. Он менял освещение в комнате – розовое, фиолетовое – и красное, особенно красное; и оно заливало его белую кожу неземными цветами, делая его невыносимо прекрасным, невыносимо жестоким и одиноким – ангелом смерти. «Я не должна, не должна, не должна, я должна уйти, я люблю Витальку, у меня в кои-то веки есть нормальные, добрые отношения – и я не могу, не должна променять всё на это!» – мысленно твердила себе Мариам – но ее раздирало на части, и боль становилась всё чудовищнее. Всё внутри сводило от желания, во рту сохло, мысли путались. Амир переоделся в черную шелковую рубашку, набрызгался тем самым горьковатым парфюмом – и она поняла, что не может даже спокойно смотреть на него, не может вдыхать этот восхитительный запах, – она должна уйти сейчас же, должна, должна, должна… Никогда ее так не разрывало, никогда она так не выла от отвращения к себе – и от осознания, что не может, просто физически не может сопротивляться, что бледные пальцы Амира играют на ней, как на скрипке, забираются куда-то непозволительно глубоко, в ее старую, измученную суть.