Амир предложил сыграть в «правду или действие»; Мариам, не думая, согласилась. Они играли, играли долго – и вопросы, и задания становились всё провокационнее, всё смелее. Амир приказывал ей то снять предмет одежды (сохраняя остатки разума, она решила отыграться малой кровью и снять джинсы – под ними были колготки), то погладить его по волосам (о эти дивные, дьявольски прекрасные, благоухающие волосы, в шелковистости которых тонет рука – Мариам со стоном оторвала себя от них, будто бы с мясом), то встать на четвереньки – и потом, задрав ей футболку, слизывал дорожку с ее голой спины. Мариам, ненавидя себя, просила его прошептать ей что-нибудь на ухо, – и млела, дрожала, горела, исходила мурашками, всем телом впитывая его шепот; просила его о чем-то еще, а себя – просила остановиться, немедленно, прямо сейчас, закончить всё это, не выбирать «действие», и…
И каждый раз не заканчивала. И выбирала «действие». Рано или поздно.
Она сдалась – рыдая, ненавидя себя, отдалась силе, которая с ревом тянула ее в морские волны, на самое дно; она голодно целовала, гладила, кусала, облизывала белую шею Амира, его руки, грудь, живот, бедра – а он танцевал, игриво покачивался в густом красном свете, ласкал воздух странными игривыми пассами, откидывал назад голову, снисходительно отдавался ей, – женственно, всё так женственно и стервозно, так непередаваемо прекрасно. Задыхаясь, захлебываясь, Мариам заглатывала его член, стоя на коленях – по-прежнему одетой, – умирала от жажды большего, утопая в его соленой твердости, в том, как он тянул ее за волосы и давил ей на затылок, – но потом, как только она прервалась, умоляюще глядя на него снизу вверх…
«Кажется, пора расходиться, – устало зевнув, протянул Амир – и застегнул джинсы. – Я не хочу секса. У меня нет настроения».
Мариам уехала домой на такси – оглушенная, использованная, уничтоженная. По ее ощущениям, прошло часов пять; но на самом деле – пятнадцать. Она вернулась следующим днем. Она задыхалась – но уже не от чувств, а от того, что не хватало воздуха; сердце колотилось, как во время долгой пробежки, ладони немели, в голове мутилось; ей казалось, что она умирает.
Пускай, – думала она. Надеюсь, сегодня я наконец-то умру. Такое животное не заслуживает жизни. Забери меня, пожалуйста, Иешуа. Забери меня; хватит этой пытки. Брось меня в ад – пусть всё наконец-то будет так, как должно быть. Мне там самое место. Там, а не здесь.
Пошатываясь, едва стоя на ногах, она вошла в квартиру. Виталька спал, безмятежно свернувшись в клубок на диване, – и улыбнулся спросонья, увидев ее. «А чего ты так дышишь?» – удивленно спросил он.
Она всё рассказала. И они расстались. Он не мог – да и не должен был, конечно, – это принять.
Несколько дней Мариам провела в полубреду – без сна, почти без еды, задыхаясь, с тахикардией, тошнотой, ломающей болью по всему телу. «Последствия будут легкие – максимум отсутствие сна на следующий день, может быть, легкое расширение зрачков», – вспоминала она слова Амира – и теперь они казались ей издевательством. Виталька предлагал вызвать скорую – но она отказывалась. Ей искренне хотелось умереть.
Потом Виталька уехал. Мариам еще несколько месяцев бегала за Амиром – тщетно пыталась удержать его ускользающее внимание. Пару раз они виделись – но он больше не спал с ней, не пытался ее соблазнить; получил сатисфакцию, забрал чужое, насытился минутным азартом – и больше ему было неинтересно. Мариам изо всех сил старалась зацепить его, писала о нем стихи и прозу, расхваливала его видео о математике; подарила ему худи ручной работы с Саске из «Наруто» – дорогое, красивое худи, которое он хотел; на день рождения прислала ему букет клубники в шоколаде – знала, что она ему нравится. Но – Амир стал всё чаще игнорировать ее, отвечать холодно или едко.