– Мэри! Мэри! Трава мокрая! – крикнула тетя Мавис, и даже мать сказала:
– Эй, иди сюда! Сначала переоденься, и тогда я тебя отпущу!
Мэри вернулась, запыхавшись, и пошла за ними в теплый и сладкий запах Чарбери.
Холл в Чарбери был самым обжитым помещением. Туда попадали через узкий коридор, где висели шляпы, пальто и трости и стоял массивный дубовый сундук, пропахший изнутри камфорой и набитый ковриками, подушками, молотками для крокета, сломанными ракетками и всякой всячиной, которую туда складывали все кому не лень. За тяжелой дверью, которая, будучи открытой, фиксировалась еловым чурбаном с ввинченным в него бронзовым кольцом, начинался квадратный холл. На противоположной стороне широкая лестница вела на верхний этаж. В центре холла стоял дубовый стол с большой вазой, куда экономка миссис Уилкокс каждый день ставила цветы. В широком каменном камине горел чурбачок из ствола небольшого дерева, а перед ним стояла каминная решетка, на которой обнажили колени девы в коротких юбках. В холле было и выходившее на площадку перед домом окно с сиденьем под ним, и небрежное сборище диванов и кресел, пружины которых были уже не новые, не жесткие, но и не утратившие упругость.
На одном из этих диванов, перед камином, крепко спал дед Мэри. Его живот вздымался и опускался, широкие складки лица шевелились в ритме храпа.
– Тсс! Не разбуди его! – предостерегла тетя Мавис таким пронзительным шепотом, что ее отец рывком проснулся и сел, раскрыв рот. Седая бахрома волос вокруг лысины встала дыбом.
– Что? Что такое? – бормотал он, не в силах стряхнуть с себя сон. – О, Лили, моя дорогая! – наконец сказал он, моргая. – Ты застала меня врасплох. Я позволил себе за ланчем лишнюю рюмочку портвейна и вздремнул. – Он расцеловал сноху и встал, низенький и толстый – но не безобразно толстый, а приятно, в форме яйца. В бриджах, которые он предпочитал носить за городом, его ноги казались еще короче, чем были на самом деле.
– Ну-ну-ну, и как дела у моей Крошки? – спросил он, наклонился, чтобы поцеловать Мэри, и от улыбки морщины на его лице стали еще глубже. Хотя он был чисто выбрит, когда Мэри обняла его, пятнышко щетины в том месте, где его опасная бритва не сумела одолеть одну морщину, царапнула ей кожу. Она невероятно любила его. Он был из тех людей, с кем можно поделиться чем угодно – надежный, веселый, приветливый, с тонким остроумием, лишенным всякого сарказма. Мэри нравился его приятный, чистый запах мыла «Палмолив» и лавандового масла, которое он втирал в кожу головы, чтобы росли волосы.
– Мэри, беги наверх и переоденься, – велела мать, – а потом можешь погулять. Сейчас Вайолет принесет твой чемодан.
Мэри всегда жила в одной и той же комнате на верхнем этаже дома, куда поднималась по лестнице, скрытой за дверью. Ее комната называлась «каютой», потому что была такая маленькая, что мебель пришлось встраивать в стены, а под кроватью были сделаны выдвижные ящики. Кровать стояла прямо под окном, и Мэри могла по утрам садиться и смотреть на сияющую зелень террасного парка, спускавшегося от дома вниз по склону и огороженного с одной стороны подстриженными кустами тиса, а с другой – опушкой буковой рощи. Иногда, проснувшись среди ночи из-за дующего в лицо холодного воздуха, она садилась и глядела на лужайки, освещенные ярким лунным светом, и слушала кваканье лягушек в лесном пруду. Все в ее комнате было белым, на полу лежал голубой коврик, а над туалетным столиком висела картинка поля с ярко-желтой спелой пшеницей – ее убирала косилка, которую тянули две лошади, буланая и белая, а в голубом небе плыли облака.