В изножье кровати лежал скайтерьер, потомок того, из-за которого когда-то упала его хозяйка. Хотя Герберт Шеннон хотел убить собачку, его супруга заявила, что Дикки не виновата, и полюбила ее еще больше.
– Ну, моя милая, – проговорила бабушка, когда Мэри села на стул возле кровати, – расскажи, как прошел день. Мы не виделись за чаем, потому что злодейка Тэгги не позволила мне спуститься. – Она скорчила гримаску. Тэгги, сиделка Мак-Таггарт, ухаживала за бабушкой и носила ее, как младенца, на своих коричневых руках.
Мэри оживленно рассказала ей про поездку на пони. Она любила рассказывать бабушке обо всем и слушать, как та говорила: «Да, да, я прямо вижу это!», когда удавалось описать что-то близко к реальности. Бабушка всегда так быстро все понимала – не как большинство взрослых, которые, казалось, и не пытались ничего понять. Порой бабушка перебивала: «А потом, я думаю, он сказал…» – и делала какое-то точное замечание, показывавшее, что она точно ухватила суть. Когда Мэри закончила рассказ про утреннюю поездку, бабушка, вместо того чтобы сказать: «Скоро мы купим тебе пони побольше», сказала: «Какая замечательная Мышка. Завтра, если будет хорошая погода, я попрошу Тэгги вывезти меня в сад, и ты покажешь, на что она способна».
Когда они обсудили завтрашний ланч, бабушка опустила глаза и, стряхивая что-то со своего жакета, словно невзначай проговорила:
– А потом, кажется, вы… э-э… сидели на дереве с качелями, верно?
– Да, мы все сидели, и Маргарет ужасно ныла, ну, как всегда, а потом внизу прошли няньки с Джулией, и мы… – Тут она благоразумно остановилась, как раз вовремя.
– Ничего, – сказала бабушка, – я видела вас в телескоп и слышала с помощью волшебной трубки. Милая моя, – она взяла Мэри за руку, – нехорошо так делать. Это грубо, правда? Надеюсь, ты это понимаешь?
– Ну, в общем-то да, бабушка, но это было так смешно. – Мэри с надеждой взглянула на нее. Бабушка почти всегда любила шутки.
– Разве не было бы забавнее, если бы над этой шуткой могли посмеяться все – и няньки тоже? Ты помнишь, что сказала королева Виктория в ответ на дерзость придворного?
– Нам не смешно.
– Вот-вот. Няне тоже не было смешно. Она и королева Виктория обе знают, что хорошие манеры – одна из самых важных вещей на свете. Вот почему Виктория была такой великой королевой, и ее все так уважали – потому что она была великодушной. Будь великодушной, моя Мэри. Ты такая милая деточка, и я хочу, чтобы тебя все любили… И они будут любить. – Она взяла Мэри за руки. – Ну а теперь сначала обними меня, потом возьми шоколадку и ступай спать!
Глава третья
Кэб со скрежетом затормозил и остановился. Мэри с матерью вывалились на мостовую – уставшие, с негнущимися ногами после дороги, показавшейся им более долгой, грязной и утомительной, потому что это была дорога домой. Когда Мэри вошла в дверь с табличкой «Квартиры 20–40» на Клиффорд-Корт, Олимпия, ее встретил запах – такой же знакомый, как запах Чарбери, но, вместо того чтобы радостно вдохнуть его, она наморщила нос. Это была смесь сигарет портье, запаха медлительного, еле ползущего лифта и вони, которая просачивалась из почтового ящика квартиры на первом этаже и сообщала о том, что ее жильцы питались исключительно брюссельской капустой.
Прыщавый молодой портье отложил книгу «Ее гордость была последней преградой» в бумажной обложке и угрюмо встал со стула, чтобы помочь им подняться на пятый этаж. Дядя Джеффри открыл дверь 37-й квартиры и тут же заявил: «Ну как же хорошо, что вы вернулись. Я был адски одинок». Он стоял в своем халате с узором «пейсли» – «индийский огурец» – поверх старой рубашки и брюк и знакомым жестом приглаживал и без того гладкие волосы, словно решил сделать свое темя еще более плоским. Приятно, когда тебя кто-то радостно приветствует, подумала Мэри, но, когда рассеялось первое удовольствие от встречи с ним и попугайчиками и от удовлетворения, что все ее имущество цело, она почувствовала себя несчастной, подавленной и внезапно опустошенной.
– Ужин подадут, как только вы придете, – сообщил им дядя Джеффри, – так что соберитесь с силами и помойте руки, Дюймовочки, потому что через полчаса я уйду в театр.
Мэри не ощущала голода. Она остановилась у окна перед клеткой с попугайчиками-неразлучниками, провела ногтем по решетке, и у нее задрожала нижняя губа при мысли, что еще вчера они с Деннисом сидели в сумерках на корточках в теплой и сырой пещере под кустом лавра, прятались от няни, которая звала их, чтобы они пришли умываться.