Стук черепицы, упавшей во двор с крыши кухни, усилил ее отчаяние. Буря безумно сильная. Придется ждать. Ждать – и стараться не думать. Она вернулась к очагу. Пожалуй, если она снова сядет и возьмет в руки книжку, все снова наладится. Время отползет назад, и она обнаружит, что ничего не произошло.
Но ведь такое не могло с ней случиться – с кем угодно могло, но только не с ней. Трагедии случаются с другими людьми, не с тобой. Четыре офицера были спасены, и, конечно, он был одним из них. «Мне везет, мне всегда везло». Разве он не говорил об этом в казино в Каннах в ту чудесную ночь – неужели это было в мае, совсем недавно? А теперь кажется, что совсем в другой жизни.
«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в страны вечного лета».
Не думать, это единственный выход. Она отнесла чашку с кофе в маленькую кухню с каменным полом, зажгла другую лампу, принесла стоявший у огня чайник и помыла посуду. На кухне было холодно, и она пошла за пальто, чтобы надеть его поверх халата. В шкафу, кроме ее пальто из верблюжьей шерсти, были огромные резиновые сапоги, старая, видавшая виды яхтенная кепка и потерявшие форму серые фланелевые брюки в масляных пятнах. Быстрым, испуганным движением она закрыла дверцу и вернулась на кухню, стараясь занять свой мозг чем-то другим и конкретным, например размышлениями – когда ей выйти утром из дома, чтобы сесть на ранний автобус, и кому надо позвонить.
Закончив с уборкой посуды, она не стала больше сидеть у огня, а решила подняться в комнатку с неровным полом и желтыми ситцевыми занавесками, лечь в постель, где ей будет тепло, мягко и темно, и ждать утра.
– Пойдем, Бинго. – Она наклонила корзинку и вытряхнула из нее маленького керн-терьера, сонного и недовольного. – Пойдем, сегодня тебе можно спать у меня.
Она наполнила бутылку горячей водой, почистила зубы и причесалась – совсем как обычно – погасила лампы и забралась между пахнувшими чистотой простынями, чувствуя себя очень маленькой. Она лежала на спине под низким потолком, ощущая теплую тяжесть собаки на ногах, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, борясь с мыслью, которую гнала от себя с той самой минуты, когда торжественно-печальный голос из радиоприемника разрушил ее налаженную жизнь. С мыслью о том, что, возможно, больше никогда, больше никогда…
Нет, она не должна позволять себе думать об этом, думать о будущем. Прошлое, надежное прошлое – вот за что надо держаться. Безопасней глядеть назад, а не вперед. Пока она лежала и ждала, глядя на неясные очертания занавески, трепетавшей у приоткрытого окна, слушая ветер, дождь и лай собаки за болотами, она думала о вещах, которые ушли в прошлое, о годах, которые вели к этому вечеру – к кризису ее жизни. Обо всех тривиальных, мимолетных, восхитительных, обыденных вещах, которые происходили, создавая эту молодую женщину, что лежала теперь в пахнувшей чистым бельем темноте и ждала рассвета, чтобы узнать, жив ее муж или погиб.
Глава вторая
Запах чистых простыней напомнил Мэри о детстве. Тогда он был связан в ее сознании с Чарбери. Он был первым, что она замечала, войдя в Чарбери-Хаус, и уж за ним следовало неуловимое попурри из других запахов в доме – роз, древесного дыма, мастики для пола, свежего хлеба и старого льняного полотна с лавандовой отдушкой. Она замечала это лишь по приезде из Лондона. Через какое-то время все запахи делались такой же частью ее здешней жизни, как и порванная юбка, царапины на коленках и пробуждение по воскресеньям под шорох метлы садовника, подметавшего дорогу к дому.
Иногда в лондонской жизни, в школе или в квартире возле выставочного центра «Олимпия», где она жила с матерью и дядей Джеффри, она улавливала дуновение чего-то такого, что вызывало в ее воображении запах Чарбери, и тогда вся ее юная душа до боли наполнялась ностальгией, а глаза застили слезы тоски по каникулам и серому елизаветинскому особняку в графстве Сомерсет – скромному, без намека на помпезность, самого подходящего для жизни размера.
Мэри все нравилось в Чарбери, без всяких вопросов, все было идеальным. Даже ее ужасные кузены и кузины казались сносными, потому что они тоже были частью дома. Она ощущала его шарм, была зачарована им и спустя годы испытала шок и удивление с ноткой сочувствия, когда узнала, что взрослые не замечали тот восхитительный рай, так легко доступный детям.
– Там все было ужасно, – сказала ей мать, – бесконечные семейные ссоры. Кто-то всегда был уязвлен, задет и создавал невыносимую атмосферу. Тогда остальным приходилось ходить на цыпочках, бесконечно извиняться, говорить: «Нет-нет, это я во всем виновата».