Вот они, мать и дочь, проталкиваются в четверг накануне Пасхи сквозь безумные толпы на вокзале Паддингтон. До отправления поезда в десять тридцать до Тонтона оставалось три минуты. На первый взгляд, они были похожи – обе маленькие, темноволосые и бледные, но лишь на первый взгляд, а в действительности они были разные. Мэри в свои одиннадцать лет была как креветка, лишенная естественной окраски, и окружающие с торжеством отмечали, что она хрупкая и нежная. Улыбаясь, она, с ее узким подбородком и маленькими заостренными ушками, не скрытыми под волосами, походила на гнома. Волосы были заправлены за уши и скреплены заколкой на затылке, откуда аккуратно падали на спину. У них был неуловимый каштановый оттенок. Волосы миссис Шеннон были почти иссиня-черными, а глаза гораздо темнее, чем у Мэри, маленькие и круглые, словно кнопки электроприбора. Ее голова и лицо казались непропорционально маленькими, почти как у ребенка, но нежная линия челюсти была квадратной, а прямая нижняя губа повторяла линию подбородка, тогда как у Мэри был острый подбородок, а большой рот не повторял ни один из контуров лица. «Тебе надо вырасти такой же большой, как твой рот», – любил повторять дедушка.
Они пробились на платформу и теперь почти бежали вдоль поезда, где носильщики уже захлопывали двери, а пассажиры высовывались из окон и махали на прощанье провожающим.
– Сюда, давай сюда, – повторяла Мэри, ожидая, что поезд вот-вот тронется, и тянула мать за руку, когда они пробегали мимо полупустого вагона третьего класса. Она видела кондуктора, стоявшего возле багажного вагона со свистком возле рта. Но миссис Шеннон всегда была убеждена, что найдет впереди что-то получше. Если она шла на пикник, то всегда видела «идеальное местечко» за пределами территории, где устроились все остальные. Наконец, к облегчению Мэри, они поравнялись с кондуктором, и он сказал: «Леди, заходите в вагон, если собираетесь куда-то ехать», – и поднял руку с флажком. В итоге им пришлось прыгнуть в ближайший вагон, полный сердито глядевших на них пассажиров. В этом поезде не было сквозного прохода, и людям пришлось подвинуться и освободить для них место.
Миссис Шеннон тут же заявила, что Мэри стошнит, если она не сядет у окна, воткнула ее на угловое место и торжествующе улыбнулась ей, когда сама села в середине противоположной скамьи. Мэри сдержанно улыбнулась в ответ. Хотя для нее было мучением не глядеть в окно, она не могла одобрить тактику матери – так бессовестно вести себя, чтобы добиться желаемого. Мэри, будучи робкой, видела все по-своему. Ее заботило не то, что люди подумают о ее матери, а то, что они подумают в связи с этим о ней самой.
В купе, кроме них, было еще пять человек – три самые обычные женщины, кажется, случайно оказавшиеся тут вместе, некрасивый молодой мужчина, очевидно, сопровождавший одну из них, потому что он лишь что-то буркнул, когда миссис Шеннон заговорила с ним, и в углу напротив Мэри добродушный пожилой толстяк с пышными седыми усами – он вполне мог наряжаться для внуков рождественским дедом. Вскоре попутчики погрузились в апатию, которую навевает поездка, но миссис Шеннон обладала способностью расшевелить самую сонную атмосферу. Даже если она сидела тихо, что бывало далеко не всегда, у нее был напряженный вид, сопровождавший ее, куда бы она ни направлялась, словно она переключалась на верхний энергетический регистр. И теперь, не успели они проехать Илинг, как она устремила взгляд на окно, где уже оседал пар, и Мэри почти видела, как в ее мозгу зашевелились мысли.
– Вы позволите? – Она встала и перешагнула через ноги пожилого джентльмена, чтобы подойти к окну. – Я приоткрою лишь на пару сантиметров – тут ужасно душно, правда? – Она обвела попутчиков вопросительным взглядом, но те никак не отозвались. Все хотели одного – чтобы им позволили спокойно читать газеты. Мэри отодвинула ноги, давая матери пройти, и продолжила глядеть в окно, подперев рукой подбородок.