– Ой, господи, вы можете мне помочь? Кажется, что-то заело. – Пожилой джентльмен приготовился изобразить легкое раздражение, но миссис Шеннон одарила его такой ослепительной улыбкой, что он сразу помолодел на двадцать лет и галантно приступил к делу. Он долго пыхтел у окна и наконец со стуком опустил его донизу. Они с миссис Шеннон сели на свои места, довольные друг другом, и начали беседу. Молодой некрасивый мужчина, не отрывая глаз от газеты, сделал вид, что поднимает воротник из-за холода, а его супруга демонстративно вздрогнула и закуталась в шарф. Крупная черная клякса влетела в окно и села Мэри на нос. Уголком глаза девочка видела огромное темное пятно, покосилась на него, а потом продолжила смотреть на мелькавшие мимо окна пейзажи.
– Пожалуй, окно открыто слишком широко, – заявила миссис Шеннон, вставая. Она снова вступила в поединок с оконной рамой, демонстрируя хрупкое бессилие, которое снова подняло на ноги пожилого джентльмена, и, когда они установили окно в удовлетворительную позицию, поезд с ревом промчался через станцию Слоу с лихой беспечностью экспресса. Пассажирка в вязаной крючком шапочке, сидевшая рядом с миссис Шеннон, мудро предложила ей парочку журналов, и на некоторое время все перевели дух.
Мэри почти не обращала внимания на возникшую суету. Она привыкла к беспокойному поведению матери и сосредоточенно глядела в окно, внутренне радуясь, что теперь уже ничего, кроме крушения поезда, – тут она поскорее дотронулась до деревянной панели – не помешает ей приехать в Чарбери. Она чуть не плакала, когда вспоминала ужасные прошлые каникулы, когда она заболела за неделю до конца учебы. Она отчаянно держала это в тайне – с температурой под сорок, со слезящимися глазами и головой, казавшейся в шесть раз больше обычного, – пока наконец не потеряла сознание на уроке географии. Но всю свою славу среди одноклассниц после обморока и того, что ее, завернутую в одеяло, увезли домой на такси, она отдала бы за минуту жизни в Чарбери – так она по нему скучала.
А после этого ее другие бабка с дедом, родители миссис Шеннон, которые жили в сырой дыре под названием Далвич в наполовину закрытом доме, испортили ей пасхальные каникулы. Деду вздумалось свалиться с инсультом за день до того, как Мэри с матерью собрались поехать в Чарбери. Уже были упакованы чемоданы, куплен двухнедельный запас семян для неразлучников – их будет кормить дядя Джеффри, но доверить ему деньги на покупку семян миссис Шеннон не рискнула. Короче, им пришлось остаться в Лондоне. Дед не торопился умирать и прожил еще неделю, а потом последовали бесконечные хлопоты, и миссис Шеннон пришлось ехать в Далвич и жить в Кларис-Хилл, тщетно уговаривая мать уехать из полного меланхолии дома. Везти Мэри в Чарбери было некому: все кузены, кузины и тетки уже уехали туда. Она была в ярости, рыдала, пинала мебель и говорила много горьких и ужасных вещей миссис Даккет. Хоть и глухая, она служила Мэри аудиторией и приносила удовлетворение, какого не мог и наполовину дать одинокий бунт.
Мэри была склонна воспринимать каждое разочарование как личную обиду. «Почему это произошло со мной?» – сердито кричала она, на что получала равнодушный ответ дяди Джеффри: «Почему бы и нет?»
Все это было в прошлом, а смерть деда и подавно казалась древней историей, и на этот раз они в самом деле ехали в Чарбери. Мэри сидела с нераскрытым комиксом на коленях и смотрела, как кукольные домики пригорода уступают место восхитительной зелени настоящих просторов с меняющимися контурами полей, с глядевшими на поезд коровами. Мэри мчалась мимо них, словно королева на пути в свои владения. Тут между ней и пейзажем внезапно вырос засыпанный сажей откос, и на нем, как ни странно, росли примулы, россыпь примул! Живые звездочки звали ее к себе, чтобы она прибежала к ним и вдохнула их слабый и чистый аромат. Но поезду было не до таких мелочей, и он, стуча колесами на стыках, с важным видом торопился на запад, притягивавший его, как магнит.
Крутой склон внезапно закончился и открыл первые дома городка, выросшие на краю полей. Ряды серых шиферных крыш, параллельные линии уходящих вдаль рельсов, возвестили о приближении станции, но локомотив, устремленный к дальней цели, казалось, увеличил, а не сбавил скорость. Когда железнодорожные будки, грузовики, безглазые кирпичные стены пакгаузов зарычали на поезд и остались позади, мимо окна проплыла платформа; бледные лица с разинутыми ртами, макинтоши, лунный лик вокзальных часов существовали какой-то эфемерный миг, и поезд пронесся мимо, таща за собой, словно флаг, белый шлейф пара. И снова крыши, трепещущее от ветра белье на веревке, полная женщина в фартуке. Потом начались фабричные корпуса и три газгольдера с округлым верхом, сверкавшие под утренним солнцем. Вырос откос, снова испещренный примулами, а когда он кончился, Мэри поняла, что теперь за окном больше часа будут только зеленые поля и перелески. Она сидела, болтая ногами, не совсем достававшими до пола, положив локти на подлокотники, и иногда прижималась лбом к грязноватому стеклу, опьяненная ритмичным стуком поезда и бесконечной чередой восхитительных видов, проносившихся мимо ее глаз. Каждое поле, каждая маленькая рощица и скрытая среди зелени ферма казались местом, где можно счастливо прожить всю жизнь. Телеграфные провода парили в воздухе, каждый столб усердно тянул их вниз, но они снова взмывали вверх в бесконечном стремлении скрыться из вида, правда, только до следующего столба. Мэри рассеянно слушала негромкие шумы в вагоне, рокот беседы между матерью и пожилым джентльменом, иногда шорохи, когда женщина в вязаной крючком шапочке переворачивала лист своей газеты, прочищая каждый раз горло кратким, сухим звуком, словно констатировала неинтересный факт.