– Забавно, – проговорила миссис Шеннон и прищурилась, глядя в окно, – что в этом поезде всегда оказывается кто-нибудь из наших знакомых. – Пока она говорила это, в вагон поднялась миссис Коттерел в тяжелом твидовом пальто и твердой фетровой шляпке с пером фазана. Миссис Коттерел жила в красном доме на холме, возвышавшимся над Ярдом, и иногда приезжала в Чарбери на чай. С собой она привозила маленького мальчишку – «чтобы он порезвился с детьми». Он носил вельветовые штаны до колена и шелковые рубашки, и у него было прозвище «Пузырь». Ему всегда позволяли делать все, что он хотел, и давали самый хороший велосипед, иначе он с воплями бежал жаловаться взрослым.
Миссис Коттерел села рядом с ними и спросила у Мэри:
– Как дела, Маргарет? – После чего стала рассказывать длинную историю, как она ездила в Тонтон, чтобы найти новую повариху, «потому что моя чудесная миссис Эллис оказалась подколодной змеей». – Когда я рассказывала вам, – миссис Коттерел понизила дрожащий от негодования голос, – про интригу, творившуюся у задней двери моего дома, о сговоре с торговцами, чтобы обманывать меня с помощью увеличенных счетов… – Тут поезд рывком и со скрежетом пришел в движение, и Мэри встала коленками на сиденье, чтобы поглядеть в окно. Время от времени до нее долетали обрывки вопиющей истории миссис Коттерел. – Бог знает, сколько времени это продолжалось, – говорила она, поощряемая сочувственными возгласами миссис Шеннон.
Ярд был всего лишь в четырнадцати милях от Тонтона или около того, но порожний поезд, как его прозвали в семье, тащился туда больше тридцати минут извилистым путем через поля и овраги с высокими откосами, приспосабливаясь к рельефу местности, огибая небольшие холмы, вместо того чтобы безжалостно прорезать сквозь них дорогу, как сделала бы большая железнодорожная магистраль. Мэри знала каждый отрезок пути; каждая станция, где во внезапной тишине отчетливо звучали сомерсетские голоса, была желанной вехой. Когда они подъезжали к Ярду, пейзаж стал совсем родным для нее – ведь она часто глядела на него из поезда, а в некоторых местах бывала сама и намеревалась побывать снова. Она часто ездила верхом на тот холм с кучкой деревьев на вершине – оттуда была видна дорога, по которой ездили в Тонтон на машине. А вон там лес, где они часами стояли и смотрели, как восходит солнце, когда дядя Тим брал ее и Денниса на охоту. Восторг, нараставший в ней всю дорогу от Лондона, усилился почти до точки кипения, когда поезд дополз до станции Ярд. Выскочив из вагона, она увидела все ту же красную герань в садике у начальника станции, старого Джейкоба, и тут же его самого с тремя утиными тушками в одной руке и собачьей корзинкой в другой. Но самая большая радость – возле урчавшего автомобиля их ждал Линни: массивный, квадратный и улыбающийся, – в своей темно-зеленой униформе. Ухмылка, похожая на дольку дыни, разрезала его лицо пополам. Мэри бросилась к нему, и он схватил ее руками в коричневых кожаных перчатках, разделяя ее бурные эмоции, при этом он поглядывал на спускавшуюся с поезда миссис Шеннон.
– Ну и ну, миссис Мэри, вы не собираетесь расти большой? – спросил он, как делал всегда, и она ответила шуткой, которая никогда не переставала его смешить:
– Нет, я не собираюсь расти, пока вы не похудеете.
– Ох, ну и востра эта девочка! – Линни покачал головой и улыбнулся еще шире. Потом она вприпрыжку бежала рядом с ним к багажному вагону и осыпала его вопросами про собак, лошадей, свои грядки с горчицей и кресс-салатом и про отекающие ноги его жены.
Миссис Шеннон и миссис Коттерел наконец-то расстались. Миссис Коттерел ждала у станции гувернантка, и они укатили. Линни погрузил Мэри, ее мать, багаж и бочонок с суперфосфатом, прибывший на том же поезде, в старенькую зеленую «ланчу», которая использовалась для поездок на станцию.
– Мэм, я оставил миссис Ричи в городе, – сказал Линни, втискивая свою массивную фигуру на водительское кресло. – Мы должны забрать ее у библатеки.
– Ладно, – ответила миссис Шеннон. – Значит, Деннис там, – добавила она без всякой необходимости и приподняла уголки губ, видя, как Мэри радостно улыбнулась.
Мавис Ричи, сестра отца Мэри, ждала их на дороге под вывеской «Канцтовары, газеты и журналы. Дж. Г. Инглдью». Мэри увидела вращающийся стенд с почтовыми открытками с изображением поездов, пейзажей и пухлых карапузов; он не изменился, остался прежним. Тетя Мавис ждала давно, она привыкла ждать и всегда была готова ко всему. С тех пор как молодой муж забыл ее на свадьбе и уехал домой без нее, она всегда ожидала, что про нее забудут даже те люди, которые никак не могли выпить слишком много шампанского. Она была старшей в семействе Шеннон – высокая, с узкой птичьей грудью. О таких, когда им под сорок, люди говорят не «какая привлекательная женщина», а «она, вероятно, была очень хорошенькой в юности». Совсем чуть-чуть рисовой пудры – все, что она наносила на лицо, а ночами лежала без сна, размышляя, стоит ли ей подстричь волосы или лучше подождать. К жизни она относилась со всей серьезностью, но та неизменно ставила ее в тупик. «Слава богу, у меня есть чувство юмора» – такова была ее излюбленная фраза.