Он злобно сжал губы и, взобравшись с помощью Мульвия на лошадь, медленно поехал к Цинне, размышляя, как наказать римлян, не поддержавших его во время борьбы с Суллою.
XXI
Ненависть к Сулле терзала Мария.
«Не остановлюсь ни перед чем, — думал он, сидя в шатре рядом с Цинною, — все разрушу, а оптиматов истреблю, как мышей и крыс! Сто раз ошибался, сто раз упускал возможность совершить переворот, но теперь не пожалею и жизни…»
Его сын сидел тут же, пил медленными глотками вино и беседовал вполголоса с Цинною.
— Итак, отец, — обратился он к Марию, — все сделано: твои корабли отрезали подвоз хлеба в столицу много приморских городов занято, а Остия разграблена и большая часть населения перебита. Почему же мы медлим?
— Мы должны перекинуть мост через Тибр, — ответил Марий. — Работу закончат через два дня, а к этому времени подойдут самниты.
Марий и Цинна, согласившись удовлетворить требования самнитов, отвергнутые сенатом, ожидали обещанных подкреплений, и хотя Серторий находил притязания союзников чрезмерными, пришлось их принять. Переговоры вел сам Цинна. Он обещал Телезину, прибывшему во главе самнитского посольства, дарование гражданских прав, возвращение захваченной военной добычи, пленных и перебежчиков.
Самнитская конница появилась перед лагерем Цинны на третий день.
Однако постройка моста затянулась, и легионы смогли выступить лишь спустя неделю.
В городе начался голод и моровая язва. Граждане гибли сотнями. Даже легионы Гнея Помпея Страбона, стоявшие у Колинских ворот, чтобы защищать Рим, подверглись опустошительной болезни: погибло около одиннадцати тысяч воинов и сам Страбон.
Накануне похода прибыло в лагерь сенатское посольство.
Цинна в консульской одежде сидел в шатре на курульном кресле и занимался делами. Возле него стоял.
Марий, усердно счищая мохнатыми пальцами грязь с тоги.
Выступил вперед старый сенатор. Заклиная Цинну богами, он просил пощадить жизнь граждан в случае падения города.
— Не довольно ли смут и кровопролитий перед лицом богов? Народ жаждет мира и спокойного труда, а борьба мешает земледельцам и ремесленникам. Будь милосерден, консул, к римлянам!
Цинна привстал:
— Неужели отцы государства считают нас убийцами? Разве мы не стремимся к благоденствию родины? И я заверяю сенат, что не буду причиною чьей-либо смерти.
— Поклянись!
— Нет. Пусть успокоятся отцы государства и отправляются с миром в город Ромула!
Марий молчал. На его суровом лице мрачно вспыхивали медвежьи глаза, губы кривились в злобную улыбку. Послы смотрели на него с испугом.
— Ты сказал, консул, но твой коллега, — указал старший сенатор на Мария, — молчит. Может быть, и он заверит сенат в своем дружелюбии?
Цинна взглянул на Мария:
— Не желаешь ли, Гай Марий, успокоить отцов государства и граждан?
Марий молчал, потом медленно выговорил:
— Я успокою их завтра…
В его голосе слышалась угроза, и встревоженное посольство поспешно покинуло лагерь.
А на другой день Цинна, во главе пятнадцати легионов, вошел в город. Окруженный молодыми магистратами, разодетыми в дорогие тоги, он гордо ехал по улице рядом со своим другом Фимбрией, поглядывая на выстроившихся по сторонам граждан, и на лице его блуждала кроткая улыбка.
Народ приветствовал его радостными криками. Цинна кивал, оглядываясь поминутно назад. Он искал глазами Мария.
А тот остановился в воротах. Позади виднелась толпа бардиэев — иллирийских рабов, ставших воинами.
— Я бедный изгнанник, — говорил он магистратам, вышедшим к нему навстречу, явно издеваясь над ними, — и мне запрещено законом возвращение на родину.
По если присутствие мое необходимо, пусть комиции отменят старое решение и попросят меня войти в город.
— Будет исполнено, — испуганно сказал старый магистрат и распорядился созвать народ на форум.
Но Марий, не дожидаясь решения комиций, приказал бардиэям вступить в Рим.
— Кому я не буду отвечать на поклон, — предупредил он их, — того убивайте.
И он поехал впереди.
Лицо его было мрачно. Оглядывая народ, он не отвечал на приветствия оптиматов, и бардиэи сбивали их с ног и рубили мечами.
Ужас охватил толпу. Она побежала.