После ужина то, что осталось, выношу нашей собаке. Когда возвращаюсь обратно, Арс уже расстилает постель ко сну. Даже сапоги снять успел.
- Ты что? А живот осмотреть? И повязку...
Он соглашается с явной неохотой, но я никакие возражения и слушать не хочу, не то настроение. Жду молча, сидя на скамеечке, пока снимет кафтан и рубашку, сама даже не помогаю. У меня всё заранее готово для новой перевязки: тёплый отвар с целебной травой и узкой полоской скрученный в трубочку кусок чистой мягкой ткани.
Узел старой повязки осторожно расслабляю, а потом только развязываю. Стянуто плотно, Арс даже выдыхает с заметным облегчением, а сам всё взгляд мой пытается поймать и чуть заметно улыбается от невольного смущения.
Рана выглядит хорошо поджившей, прямо-таки на удивление, и края не воспалённые. Ещё несколько дней, и от повязки можно будет отказаться.
Я не тороплюсь, смоченной в отваре тряпочкой смываю с кожи засохшую кровь, промываю и саму рану. Арс покорно терпит всё, любое моё прикосновение, стоит, высоко подняв левую руку, согнутую в локте, смотрит на угли в очаге немигающим остановившимся взглядом. Снова серьёзный, сосредоточенный, и губы сжаты в одну линию.
Это хорошо, что на нём всё так быстро заживает: и ссадины, и синяки, и ожоги, даже перелом руки сросся за считанные дни.
Подумать страшно, сколько всего он уже пережил за то время, как попал к нам в посёлок, и ещё эта стычка с Асватом на охотничьей тропе.
Вот она, широкая борозда шрама на правой стороне тела, поперёк через все рёбра тянется почти от самой подмышки. Это след от копья Асвата – опасный, страшный удар, думаю, смертельный для любого другого из людей. Но Арс жив, он выжил даже после такого ранения. И всё же...
Гладкая нежная кожа. Такая светлая, такая чистая. Приятная на ощупь. Осторожно касаюсь одними лишь подушечками пальцев, веду сверху вниз вдоль этого страшного уже побелевшего шрама. Какой он беззащитный сейчас в моих руках, какой покорный.
Арс зябко поводит плечами, будто мёрзнет, смотрит на меня сверху с удивлением и интересом. Чувствую его взгляд, но сама глаз не поднимаю. Шепчу так тихо, что сама еле слышу собственный голос:
- Ты столько раз мог погибнуть... столько раз.
- Нет!- Арс подбородком дёргает. О, как он уверен в себе. Мне бы хоть чуточку его уверенности, чтоб не бояться никого и ничего особенно сейчас, после всех последних новостей.- Я живучий, я очень живучий,- заявляет громко, с вызовом,- ты даже представить себе не можешь, насколько.
Не хочу с ним спорить. Нет желания ни говорить ему хоть что-то, ни доказывать. Просто молча накладываю повязку, стягиваю таким тугим, тесным узлом, что Арс охает от неожиданной боли, вскидывает обе руки ещё выше.
Вот так тебе. Терпи и не болтай.
Поправляю край повязки, выдёргиваю из полотна ткани одну из распустившихся нитей. Арс снова вздрагивает чутко в ответ на мои прикосновения.
Какой ты живучий? Мальчишка ты неопытный. Тебе просто везло, вот и всё. Родной мой, сердце у самой болит, когда вижу все твои шрамы. Сколько ж боли на одного на тебя, сколько страдания.
Не могу себя сдержать, обнимаю его через живот обеими руками, щекой к повязке прижимаюсь.
- Ты береги себя, Арс...- шепчу, а сама чуть не плачу,- хотя бы ради меня себя береги.
Арс меня одним рывком на ноги поднимает, и скамеечка, на которой я сидела, с тяжким стуком на пол валится. Мы обнимаемся так сильно, так крепко. Нас никому сейчас в этот миг не разлучить.
Ни о чём друг друга не спрашивая, начинаем снимать с себя одежду. Арс больше мне помогает, сама я просто прижимаюсь лицом к его лицу, прямо щекой к щеке. Чувствую его ладони на своём теле и прохладный воздух шатра там, где только что была одежда.
Нет, наверно, это неправильно. Мы не должны. Нельзя, когда столько горя кругом, погибшие в каждой семье. И что ещё с нами завтра будет?
Ловлю Арса за руки, когда он за лямочки тянет вниз с плечей нательную маечку – последнее, что осталось на мне из одежды. Он бровями непонимающе поводит, не успевает спросить, говорю первая:
- Нам нельзя... если опять о-шаи придут... Это ж мы с тобой виноваты... я во всём виновата... Из-за меня они мстят... мстят за Кшата своего.
Арс не хочет меня слушать, просто целует в губы, торопливо, часто, коротко. Пытаюсь отстраниться, но не могу справиться с его настойчивостью, с его напором. И куда делась вся его усталость? Он переносит меня на постель, единственную нашу подушку кладёт под голову, а сам продолжает целовать и лицо, и руки, которыми я пытаюсь закрываться от его поцелуев.