Мне остаётся совсем немного, подвернуть края рукавов и подшить нижний край, чтоб не ползли нитки, когда догорает и гаснет фитиль в светильнике. Всё. В почти полной темноте толкаю под голову подаренную Ямалой подушку, укрываюсь своим плащом и тут же засыпаю. Шитьё, нитки и иголка, кажется, так и остались у меня в руках.
Сквозь сон смутно различаются голоса рабынь, поднявшихся для дойки коз. Они оживляют очаг, переговариваются шёпотом, стучат деревянными вёдрами, торопливо перекусывают на ходу.
Начался новый день в семье Аширы, и хозяйственные заботы остались всё теми же.
Так не хочется и самой вставать в такую рань, но нужно возвращаться в свой шатёр, тоже разжигать очаг, накормить чем-нибудь собаку. И ждать Арса.
Солнце ещё не взошло, край посветлевшего неба слева от меня порозовел, и облака чуть-чуть подрумянились. День хорошим должен быть, без ветра и сильного мороза. По-настоящему весенний день.
Тепло из моего шатра за ночь порядком вытянуло. Холодно, даже руки открытые зябнут и лицо. Расшевеливаю угли, а на тёплый жар набрасываю пучками сухую траву и мелкие веточки. Огонь, взявшийся довольно споро за новую пищу, раздвигает по углам темноту и холод.
Ну, вот, скоро потеплеет, а чуть попозже можно и варить поставить что-нибудь. Что именно, решу, когда переберу коробку с запасами. А ещё на улице в снегу возвращения Арса дожидается отваренная тушка куропатки, его последняя охотничья добыча. Принести надо пораньше, чтоб успела растаять и чтоб вечно голодные собаки не нашли.
Так до обеда и кручусь у очага, между делом дошиваю последние швы на рубашке. Особенно тяжело держать глаза открытыми. Каждый раз, моргая, надолго смыкаю веки, будто отдыхаю. Да, прошедшая ночь почти без сна без сил меня оставила. Так тяжело заставлять себя делать хоть что-то, даже шевелиться лишний раз не хочется. И стежки сливаются перед глазами, рябят, бегут куда-то под пальцами.
Мне бы отдохнуть немножечко, совсем чуть-чуть. Тёплый воздух от натопленного очага вверх поднимается, ласкает теплом щёки и лоб. Опускаю шитьё на колени и на миг – всего на миг – закрываю глаза, а подбородок вскидываю немного вверх. Так и засыпаю, сидя на стульчике. Кажется, совсем ненадолго, но перед закрытыми глазами какие-то картинки пляшут, какие-то люди, смутно знакомые, громкие голоса и собачий лай.
Рывком просыпаюсь, когда начинаю во сне валиться назад на спину. Нет! Что это со мной? Нельзя мне спать!
А собачий лай тревожный и голоса людские до сих пор в ушах звенят, не унимаются. Не сразу понимаю, что все эти звуки на яву звучат, за стенкой шатра, там, на улице.
Что такое? Что могло случиться?
Вскакиваю и бегу, про плащ забыв.
Вернулись! Мужчины вернулись!
Понимаю это сразу, хотя сама ещё и не вижу никого. Торопливым шагом иду за другими женщинами, быстро, чуть не бегом, в густеющих сумерках издали вижу тёмные на фоне снега широкоплечие понурые фигуры. Так не возвращаются победители, но я и не ждала победы.
Мужчины всё ближе к последним шатрам, за моей спиной кто-то громко и неудержимо срывается на плач. Сама я не плачу, нет, смотрю лишь далеко вперёд, часто моргая.
По глазам бьёт резкий сухой ветер, какой он и бывает обычно на равнине, ледяной, прокрадывающийся в рукава, в открытый ворот. Но я не чувствую холода. И никого больше вокруг не вижу. Нахожу глазами Арса. Вот он, верхом на нашей рыжей лошади. Вместе с ним ещё есть некоторые, кто тоже едет на спинах лощадей, захваченных у о-шаев, но Арса я узнаю безошибочно. Его светлые волосы, его разведённые плечи, и то, как свободно, без страха он держится верхом без помощи поводьев.
Перед собой он везёт женщину, так же, как вёз меня совсем недавно. Я вижу это – и острая боль, как от укола иглой, холодом пронзает сердце.
В нашем шатре будет жить ещё одна женщина. Вторая жена или просто рабыня? Нет, к такому я не готова. Не так скоро. Хотя бы до лета или к осени, но сейчас?
Не знакомое до этого новое для меня чувство ревности заставляет стискивать кулаки и кусать до боли губы. Чтоб не расплакаться, сильно-сильно зажмуриваюсь, до боли в переносице.