Да, пожалуй, про развод не стоило сейчас разговор заводить. Или хотя бы Асвата не упоминать. Умная мысль как всегда приходит в мою голову слишком поздно, за что и приходится платить.
Ашира бьёт и кулаками, и ногами, спасает одно: устаёт он быстро. Задыхаясь, хрипит задушенным голосом:
- Да я убью тебя, тварь!.. Убью, слышишь! Придушу гадину... Развод ей... Асвата в мужья!.. Тварь! Тварь подлая! Так позорить меня... сейчас я покажу тебе развод... Сейчас ты у меня быстро такие мыслишки забудешь, дрянь!
Он тащит меня куда-то за шиворот, швыряет на шкуры несобранного ложа.
- Ребёночка тебе, значит, нужно! Будет тебе ребёночек, сучка! Мой ребёночек! И попробуй только вякни, что муж твой не хочет тебя... что он не может ничего... Что он старый и немощный...
Побои и собственные ругательства его возбуждают. Трясущимися руками он рвёт вверх подол платья, путается и теряется в поддетой под низ рубашке. Ткань хрустит под торопливыми пальцами, рвётся по швам на правой стороне. И всё равно он снова не может с собой справиться, спешка его не спасает.
Понимаю это сразу, чувствуя его горячее семя у себя на бёдрах. Проклятье! Виноватой снова буду я одна. Так оно и есть.
- Тварь... тварь... Это всё из-за тебя!
Он бьёт кулаком по спине, по рёбрам и по лопаткам. Ловит за руку, выкручивает в локте, не давая вырваться, а сам склоняется низко-низко, шепчет в самое ухо:
- Ещё раз развода потребуешь – я убью тебя, моя дорогая, милая жёнушка. А если снова про тебя с твоим дружком услышу хоть слово, обоих убью. Понятно?
Его борода больно царапает щеку и ухо. Осторожно двигаю головой, чтоб отстраниться, а Ашира понимает это движение по-своему.
- Ну, вот и хорошо. Понятливая и послушная жена – лучшая из жён.
Выпрямляясь, небрежным и грубым проникновением суётся ладонью промеж ног, произносит тихо, самому себе:
- Сладкая... горячая сучка...
В последнем слове слышится одобрение, но мне тошно даже от его присутствия рядом. Противно и больно после всего.
Поправляя на себе одежду, Ашира распоряжается:
- Ладно, иди пока. Я пришлю за тобой попозже.
Когда он приказал мне явиться в этот раз, мы вдвоём с Хамалой таскали воду для стирки. Но теперь я и пальцем к ведру не прикоснусь. Пропади всё пропадом! И пусть хоть кто-то мне хоть слово скажет!
Иду к себе, вернее, в свой угол, сажусь штопать порванное мужем платье. Шитьём обычно не занимаются днём, днём хватает другой работы на улице, ну и пусть. Рабынь и других жён у Аширы предостаточно, найдётся, кому работать.
Пальцы на руках после всего пережитого дрожат крупной дрожью, и заглушённые в груди слёзы требуют выхода. Какая уж тут штопка? Костяная иголочка, тоненькая, гладкая, ещё из маминых, так и норовит вывалиться из рук. И шов получается безобразным. Нет! Так нельзя, так – только портить!
Слёзы без рыданий крупными каплями срываются на ткань, оставляют после себя тёмные пятнышки, как если под первый весенний дождь попадёшь, редкий, холодный, неожиданный.
Не выдерживаю, в конце концов, плачу громко навзрыд, уткнувшись лицом в скомканное платье. Да и чего тут скрывать уже? Все всё давно знают.
Ямала, а она руководит приготовлением обеда, терпит меня на удивление долго. Помешивая жидкую кашу в котле медленным, почти сонным движением, смотрит на огонь, поджав губы и опустив голову.
Сама она не билась и не рыдала даже когда узнала о гибели Асвата. Плакала тихо, ночью в подушку, чтоб никто другой больше не видел и не знал.
Две другие девушки-рабыни, Ханна и Ялис, с недоумением и с усмешкой переглядываются, ждут, что дальше будет.
В семье, где много женщин, слёзы не редкость. На них мало внимания обращают, особенно сами женщины. Хорошо, если только посмеются, а могут и добавить, чтоб уж заодно.
- Ну, хватит скулить!- Ямала всё-таки не выдерживает.- Побил – и правильно сделал! Ты сама виновата.
Что?! Да как она может так? Говорить такое! Она же сама и посылала меня к Арсу среди ночи, а теперь... теперь заявляет такое.
- У меня не было ничего с этим пришлым, а он...
- Дело не в одном только чужаке, в тебе тоже.
- А я-то что же? Что я сделала?
Ямала не отвечает сразу, какое-то время молчит. Так же молча отсылает обеих рабынь на улицу, а потом подсаживается ко мне поближе.