Лечь не успеваю: мешают женщины, помогавшие Старику и остальным мужчинам за ужином. Они всё никак не могут успокоиться, вполголоса обговаривают последние новости, шумят, расстилая войлок и набитые шерстью подушки.
Ямала возится дольше всех, всё что-то грохочет опустевшим котлом у очага, а потом подходит ко мне с чашкой похлёбки.
- Вот, на!- Протягивает мне и тут же поясняет, глядя сверху из-под низко повязанного платка:- Ашира сказал, чтоб чужаку тоже поесть отнесли. И он сказал, что ты это сделаешь.
- Я?!! Почему именно я?!- так хочется крикнуть во весь голос, но я молча принимаю чашку из рук первой жены. Мне ли с ней спорить? Ниже меня в семье только рабыни. Ну, та же Хамала и могла отнести эту похлёбку. Почему сразу я?
Это всё Старик. Это всё он. Проклятый Ашира. Он знает, как я его ненавижу. И он наказывает меня вот таким вот образом, потому что видел сегодня утром мой страх перед чужаком.
Думает, меня снова будет так же трясти? Что я не выполню этого его дурацкого распоряжения, и у него лишний раз повод появится наказать меня?
Нет! Я сделаю, как ты хочешь, и будь ты проклят, старый ворчун! И злись потом сколько хочешь, хоть лопни с досады – мне плевать!
Это твоя последняя зима! На весенние травы мы пойдём следом за твоим старшим сыном, за Асватом, убереги Создатель его в его охотничьем промысле.
Ямала, видно, ждала от меня протеста, хоть каких-то слов в ответ, провожает хмурым взглядом, прижав сложенные руки к груди. Я задерживаюсь, чтоб только плащ накинуть. С завязками неудобно справляться всего одной свободной рукой, да и ладно, замёрзнуть не успею. Отдам – и сразу же обратно. Не дожидаться же, пока чужак поест.
Овечий загон, самый крайний из всех, там его, кажется, оставили, так сегодня днём говорили. По осени здесь держали выбракованных овец и козлят, всех их уже давно съели, в освободившийся загон стаскали солому, пригодную для подстилки.
Тонкие, плетёные из ивняка и жердей стенки ветер прошивает со свистом. Над входом нет ни двери, ни даже шкуры. Холод такой же, как и на улице. И такая же темень. Как хорошо, что я догадалась взять с собой светильничек. Руки теперь, правда, заняты обе, и плащ сползает с правого плеча.
Ну, где он здесь? Пусть забирает свою еду, и я пойду назад, в тепло, к очагу и к людям, знакомым с детства, с рождения.
Армас с радостным визгом бросается мне в ноги, и я невольно смеюсь.
- И ты здесь тоже, дурной ты пёс! Куда от тебя денешься?
Он горд возложенной на самого себя обязанностью охранять чужака. Конечно, ведь он же сам его нашёл сегодня утром. Подумать только, ещё сегодня утром, а кажется, так давно.
Армас ведёт меня за собой, постоянно оглядывается: не отстала ли, а потом устраивается у чужака под правым боком. Тот не спит. Пальцами правой руки гладит щенка по голове, по загривку, по всей спине. Что-то шепчет ласковое, глаза поднимает на меня не сразу.
Узнаёт и как-то вдруг твердеет скулами и подбородком. Надеюсь, снова на меня с ножом не кинется. Хотя, кто его знает, что у него на уме?
Странное дело, утром мне показалось, ему этого дня не пережить, настолько серьёзными были его раны. А теперь ничего. Он даже улыбается, и выглядит как-то совсем иначе, чем запомнился по первому впечатлению.
Такое молодое симпатичное лицо. Это не лицо человека, близкого к смерти. Может, Ирхан всё же осмотрел его раны, обработал, наложил повязки?
Я протягиваю ему чашку и так же, как и Ямала, коротко и строго приказываю:
- На! Ешь! Это – тебе!
Он принимает похлёбку одной правой рукой. Какие тёплые у него, прямо горячие пальцы! Неужели он совсем не мёрзнет в этом продуваемом всеми ветрами загончике?
Всё! Я выполнила приказ своего мужа, теперь можно идти назад с чистой совестью. Освободившейся рукой схватываю у горла края плаща. Холодно тут, как же тут всё-таки холодно!
- Что это?- Чужак смотрит в чашку, потом переводит глаза на меня. В его взгляде непонимание и удивление, а на губах – осторожная улыбка. Он повторяет медленно, растягивая слова так, будто общий язык кочевых племён равнины для него чужой:- Что – это?
Какой глупый вопрос. Все в долине знают, что такое похлёбка из дроблёных зёрен камсы. А может, он так шутит? Мне, и правда, смешно, смешно видеть на его лице искреннее, неподдельное непонимание. Я смеюсь, глядя на чужака сверху, и пузатый глиняный горшочек светильника в моей левой руке раскачивается туда-сюда на длинных кожаных ремешках. Тени пляшут вокруг нас, они тоже смеются с нами вместе.